Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

отправлялась отдыхать перед очередной ночной сменой, сохранив основную часть дохода. Милиционер отчитывался о проделанной работе. Государство получало валюту. Все оказывались довольны. В дальнейшем милиция договаривалась и с бандитами. Те должны были сохранять в городе относительный порядок, чтобы не страдали простые жители и туристы, а милиция закрывала глаза на получаемый бандитами с проституток доход [Вышенков 2023: 48, 180–182].

Впрочем, даже коррупция в МВД не шла ни в какое сравнение с ситуацией в некоторых республиках – например, в Узбекистане или Азербайджане. Назначение на государственные посты там продавалось за большие деньги [Восленский 2005: 289–290]. Потом эти расходы компенсировались взятками с подчиненных. А при назначении ректоров расходы по покупке должности компенсировались взиманием платы с абитуриентов. «На заборах цены на поступление в институт», – отметил в дневнике артист Ролан Быков, приехав в Баку в 1979 году [Быков 2011: 70]. В Узбекистане при «хозяине» Шарафе Рашидове коррупция дополнялась ложной статистикой о масштабах производства хлопка. В итоге государство, неспособное проверить реальные объемы сдачи продукции, платило Узбекистану за несобранный хлопок, и полученные деньги (сотни миллионов рублей) тем или иным образом распределялись по всей властной вертикали республики [Млечин 2008: 463].

Некоторые исследователи советской коррупции отмечали, что она в брежневской системе фактически была заменителем экономических реформ и поощрялась с самого верха [Clark 1993: 92–93]. В общих чертах с этим можно согласиться. Одобряемая сверху коррупция – это рынок, на котором элита может потреблять по-капиталистически, но работать по-социалистически. Было много желающих поощрить подобный подход. Но следует иметь в виду, что руководство страны, находящейся на переломе, не могло быть едино в данном вопросе. Одни лидеры уже жили буржуазными ценностями, другие – пытались вернуть прошлое, третьи закрывали глаза на коррупцию, если она не выходила за «разумные» пределы, тогда как четвертые атаковали коррупционеров, но не ради защиты социалистических норм, а ради усиления собственных номенклатурных позиций в борьбе различных кланов. Массовое приятие коррупции доминировало скорее среди молодежной элиты, которая уже не воспринимала коммунистические нормы. Комсомольская номенклатура из поколения семидесятников училась у отцов делать деньги. Она не придумала коррупцию, а лишь укрепила и распространила сложившуюся практику. Семидесятники стремились к тому, чтобы легализовать подпольный бизнес и все тайное сделать явным. Комсомольцы начинали ездить по миру, обзаводиться имуществом, держать фигу в кармане и готовиться к той эпохе, при которой эту фигу можно будет показать вскормившей их системе. Молодежь соединяла «горластость, напористость и звучные декларации о „верности“ партии с редким цинизмом и голым практицизмом, с безудержным карьеризмом и подхалимством» [Брутенц 2005: 38].

Актриса Елена Проклова, сидя на съезде комсомола, наблюдала реальную картину того, что представляет собой молодежная элита. Картина эта сильно отличалась от той, которая через телеящик предъявлялась народу. «Делегаты – кто бутербродом перекусывал, кто в морской бой резался, кто кроссворды решал, кто симпатичных женщин по залу высматривал… Господи, а как же судьбы страны, светлый путь ее молодого поколения?» [Проклова 2008: 130] С судьбами страны семидесятникам все уже было ясно. Они не надеялись вытянуть из трясины то, что погрузили в нее отцы и деды. Семидесятники хотели решить свою собственную судьбу и обеспечить если не светлый, то хоть слегка подсвеченный путь к личному благосостоянию.

Зачем красить машины?

Весной 1948 года советский моряк Вадим Туманов попал в Гётеборг и был поражен обилием сыров в магазинах. Он даже не представлял себе, что такое возможно. И самое главное: «…было странно: шведский пролетариат, как говорил нам главный помощник, пока не победил, а сыров здесь – как у нас будет, когда построим коммунизм» [Туманов 2011: 10]. Певец Муслим Магомаев, стажировавшийся в 1964 году в миланском театре Ла Скала, был искренне поражен, попав однажды в столовую для безработных и заглянув в меню. «Тебя каждый день так кормят?» – спросил он своего итальянского друга. «Пока не найду работу», – ответил тот [Магомаев 2009: 146]. Советскому человеку трудно было это понять, поскольку на родине пропаганда уверяла его, будто безработные в мире капитала чуть ли не поголовно голодают. Некоторые политпропагандисты даже делали себе имя на «художественной» демонстрации ужасов положения трудящихся за рубежом. Сам я какое-то время формировал представление об американском рынке труда на основе романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева» – прекрасной, пронзительной книги, талантливо написанной, но устаревшей ко временам моей молодости почти на полстолетия.

Тот, кто, подобно Магомаеву, мог увидеть на Западе реальные формы поддержки малообеспеченных, оказывался в шоке: жизнь конкретного итальянца, немца, американца сильно отличалась от того, что говорила о ней советская пропаганда. Увидеть такую деталь, как столовка для безработных, могли, правда, лишь единицы, которым посчастливилось жить на Западе. Но даже короткой поездки хватало порой советскому гражданину, чтобы перевернуть представление о жизни человека вне тоталитарного строя. Комплекс впечатлений влиял на сознание не меньше, чем конкретные зарубежные товары, прорывавшие железный занавес.

Моя знакомая рассказала такую историю. Советскую тургруппу, выехавшую в Финляндию, сводили в детский садик. При виде того, как обустроена жизнь юных финнов, одна немолодая и не очень наивная женщина вдруг зарыдала: «Почему мой внук не может в такой садик ходить?» Нетрудно понять, откуда возникла подобная реакция. Слишком неожиданной была демонстрация успехов финского государства благосостояния. Ведь наша пропаганда всегда подавала ясли и детсады в качестве примера завоеваний Октября, недоступных для граждан мира капитала.

В 1970‑х годах осознание советскими людьми того, что на Западе – изобилие сыров и хорошие детсадики, уже не сочеталось, как у Туманова, с верой в коммунизм. Веры этой как массового явления не было. Советский строй проигрывал капитализму, причем главным в «соревновании систем» стало даже не разнообразие сыров, а эмоциональное восприятие Запада как яркой, радующей душу картинки. Вот впечатление танцовщика Владимира Шубарина, полученное в Финляндии конца 1950‑х годов. Поразили удивительная чистота и отсутствие воров. Но больше всего – то, что автомобили можно красить в разные цвета [Шубарин 2007: 34]. Лет через десять после этого артист Юрий Соломин попал в Рим, поселился в отеле и, зайдя в ванную, поразился тому, что кафель на стенах может быть не белым, как у нас, а черным, да еще с рисунком: птички и цветы [Соломин, Владимирова 1999: 188]. Нашему человеку того времени это было непривычно, как непривычно и то, что люди в Европе стремятся одеваться поярче, улыбаться друг другу, красиво оформлять витрины, подсвечивать улицу рекламой и делать чистыми, нарядными, аккуратными фасады обыкновенных домов. В СССР тогда подобными «мелочами» пренебрегали.

Впрочем, что там дома и автомобили! Тот из наших людей, кто имел возможность поглубже узнать заграничную жизнь, обнаруживал вдруг, что раскрашены в яркие цвета были чувства, эмоции, переживания. В мире капитала, о котором идеологи твердили как о безрадостном черно-белом мире нищеты, люди часто радовались жизни, вели себя просто, раскованно, без оглядки на полицейского, без оглядки на ханжескую мораль. Та радость, которая в СССР пряталась по кухням, собиравшим маленькие компании, по подъездам, где тискались бесприютные парочки, и по закоулкам, в которых доходяги норовили раздавить бутылочку, за границей открыто выплескивалась на улицы. Кинорежиссер Андрей Кончаловский, поселившись в Риме, вышел ночью на балкон. Август, жара, на площади много народу, иллюминация, играет музыка. Все вокруг светится радостью, но непонятно, что происходит.

– Какой сегодня праздник? – поинтересовался Кончаловский у портье.

– Никакого, – вытаращив от удивления глаза, ответил тот.

– А почему так много народу? Иллюминация?

– Мы всегда так живем [Кончаловский 2006: 160].

Понять, как возможен такой