Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

ни от разрухи к нормальной жизни. Для них нормальная жизнь была действительно нормой, тогда как для прошедших через военные испытания людей нормальная жизнь становилась счастьем, на фоне которого другие проблемы оказывались второстепенными. Многие наблюдатели фиксировали эту второстепенность у советских людей 1960–1970‑х годов.

Летом 1962 года Никита Хрущев пошел в народ. Или, вернее, поехал. Решил навестить родное село. А по дороге остановился в полях побеседовать с бабами: как жизнь, что надо? «Жизнь лучшеет, дома стали строить, – ответил народ. – Но с жестью и шифером трудновато. А еще бы ситчику, да подешевле… А главное, Никита Сергеевич, чтоб войны не было!» [Мамлеев 2008: 166] Через 15 лет, в 1977 году, помощник Брежнева Анатолий Блатов делился с коллегами в ЦК впечатлениями от поездки по Рязанской области. Видел он, как лук там выращивают: бабы ползают в грязи меж грядками, а затеешь разговор, бормочут: лишь бы не было войны [Черняев 2008: 260]. Еще через три года знаменитый писатель Юрий Нагибин записывает в дневнике: «Простые люди знай себе приговаривают: „Лишь бы не было войны“, а так на все согласны. Я думал, вздорожание водки их подхлестнет. Ничуть не бывало: перешли на подогретую бормотуху, плодоягодное, самогонку, добывают забвение из аскорбиновой кислоты, лекарств, политуры, пудры, каких-то ядов. Аполитичность полная. Всем на все насрать» [Нагибин 2005: 470].

Эти три взятых «навскидку» впечатления вполне вписываются в картину советского общества хрущевско-брежневских времен. В мае 1960 года социологи пытались получить ответ на вопрос: удастся ли предотвратить новую войну? Вот что сказала пенсионерка 87 лет: «Я готова есть шелупайку от картошки и сухой хлеб с солью и с водой, только чтобы не было войны». Во время Великой Отечественной фашисты угнали ее в Пинские болота и уничтожили дом, в котором она жила. Женщина едва осталась жива. А старший сын погиб в 1941 году [Грушин 2001: 75, 81].

Тяжкая судьба оставила след в душе миллионов людей, переживших войну. На фоне того, что было в первой половине 1940‑х годов, любые другие трудности стали казаться не столь значимыми. При выборе между безопасностью и ростом благосостояния как революционное, так и сталинское поколения готовы были сделать выбор в пользу безопасности. «Лишь бы не было войны», – твердили миллионы бабушек. И это их мнение во многом определяло позицию общества, в котором даже молодежь не понаслышке знала о гитлеровской агрессии. На шестидесятниках война сказалась меньше, чем на их отцах и дедах, а потому это поколение уже ощущало вкус иной жизни. Но даже для шестидесятников контраст между суровым детством и нормальной жизнью был значительным. И они помнили, что нормальная жизнь – это не данность, а то состояние, которого можно быстро лишиться в случае войны.

Прагматичные мысли о налаживании повседневной жизни с трудом зарождались в такой атмосфере. Все проблемы бытовой неустроенности измерялись на «военных весах». Вот слова псаломщицы церкви, 73 лет: «Я одинокая женщина и то топор под кроватью держу, кто соберется обидеть. А государству и подавно надо иметь, чем защитить народ. Тогда и не полезут – побоятся». Эта женщина – из Старой Руссы. Немцы активно бомбили ее город. Она жила под открытым небом в окопах. Питалась чем попало, не мылась и даже не раздевалась, зимой замерзала [там же: 78–79]. Люди, пережившие такое, готовы были не поскупиться на «топор», с помощью которого государство может отбиваться от противников.

Минувшая война жестко противопоставила две социальные системы: социализм защищал советских людей, тогда как капитализм наступал на них. Победа СССР продемонстрировала, как многим тогда представлялось, преимущества социализма, и советские поколения, прошедшие через войну, в целом вряд ли готовы были отказаться от этой уже сложившейся в головах картины мира. Но в дальнейшем, по мере того как менялись поколения, начали меняться и взгляды общества. «Невольно приходит мысль, – делает вывод исследователь на основе мемуаров и дневников, – что советское общество оставалось стабильным до тех пор, пока жили и доживали свой век люди, которые были свидетелями и помнили. Советское общество стало тонуть, когда они стали уходить из жизни, освобождать социальную сцену для новых людей и новых социальных игр» [Козлова 2005: 308].

С приходом семидесятников память о войне стала перемещаться из сознания людей в книги, фильмы и монументы. Она трансформировалась и стала сочетаться с потребностью лучше питаться, лучше отдыхать, иметь нормальное жилье, машину, холодильник, телевизор. Более того, память о войне героизировалась, поскольку идеология выводила на первый план подвиги отцов и дедов, а не тот ужас, который они испытали, совершая эти подвиги. Конечно, в ряде фильмов и книг реальная атмосфера войны авторами передавалась, но далеко не все зрители и читатели готовы были проникнуться страхами. С большей охотой воспринималась героизация. Даниил Гранин в романе «Мой лейтенант» описал случай, когда генерал, приглашенный на встречу с молодежью, сознательно сочиняет «красивую войну» с постоянными сражениями и победами, тогда как на самом деле ничего подобного не было. Были военные неудачи, большие потери, голод и холод, трупы, сброшенные в траншею, поскольку захоронить их по-человечески не хватало сил [Ч. 3: Годовщина].

У семидесятников исчез страх перед войной, и люди перестали демонстрировать полную готовность все отдать государству для защиты Родины. Вопрос об устройстве быта стал выглядеть более актуальным, нежели у тех, кто сражался с гитлеровцами. Нормальной жизнью стала считаться та, которой можно достичь, если провести существенные преобразования, а не та, которая сменила ненормальную военную жизнь*. С этой точки зрения семидесятники должны были стать более конструктивным поколением: в том смысле, что они могли конструировать новое, а не только держаться за старое. Но трансформация реальной памяти о войне, исчезновение чувства военного ужаса и героизация военного прошлого, не испытанного и не пережитого семидесятниками, сыграли с ними злую шутку.

Второй кинозал. Война с ветряными мельницами

В середине шестидесятых, когда эпоха шестидесятничества была в самом разгаре и ничто не предвещало ее скорого конца под гусеницами входящих в Прагу танков, на советский экран вышло два идеально шестидесятнических фильма: один – про физиков, другой – про лириков. Про тех самых физиков и лириков, которые стали символами времени – героями, покорявшими, как сказал бы, наверное, Иммануил Кант, звездное небо над нами и моральный закон внутри нас.

Фильм Сергея Микаэляна «Иду на грозу» (1965), снятый по опубликованному тремя годами ранее роману Даниила Гранина, был посвящен научным исканиям физиков, устремлявшихся ввысь – к грозовым тучам, которые следовало познать для безопасности полетов авиации. Суть важнейшего шестидесятнического конфликта, отраженного в фильме, состоит в том, следует ли через тернии стремиться к звездам, заключая по пути компромиссы с теми, кто высаживает вдоль узкой звездной тропы эти самые тернии, или же в смелом научном поиске надо отбросить всякое соглашательство, отклоняющее ученого от цели? Два главных героя – Сергей Крылов и Олег Тулин – символизируют два возможных пути.

Тулин, более яркий, успешный, талантливый, умеет не только исследовать грозу, но и предотвращать грозы организационные, налаживая отношения с нужными людьми. Он является лидером по натуре. Но когда ситуация становится безнадежной, Олег, следуя рациональным соображениям, сдается и отступает. Этот талантливый физик ощущает себя не столько средством для познания природы, сколько человеком, желающим наслаждаться жизнью и быть той целью, для которой природа эту жизнь создала. Как творчество, так и компромиссы для него являются лишь этапами на пути к сбережению себя любимого, к выстраиванию долгой успешной жизни без стрессов и неудач, без гроз и молний, без лишений и поражений.

Крылов – скромный, упорный и даже упертый, хотя, конечно, талантливый, идет на грозу во всех смыслах: в исследовательском и житейском. Он видит себя