Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

которые искренне и наивно полагали, будто «Весь мир насилья мы разрушим // До основанья, а затем // Мы наш, мы новый мир построим – // Кто был ничем, тот станет всем». Кто был ничем, и впрямь стал всем, но новая система жизнеустройства основывалась на откровенном насилии, и «строителям нового» это нравилось. В известном смысле сталинизм уже закладывал основы общества потребления, порождая тех, кто именно в росте своего личного потребления видел смысл существования Системы, и создавая для них особую товарную массу – от шампанского, коньяка, икры, шоколада, ресторанных блюд, сшитых по заказу костюмов, косметики, модных журналов и патефонов до возрожденных новогодних елок [Gronow 2003]. А еще были блага «нетоварные»: госдачи, персональные авто и квартиры в «домах на набережной» Многие представители сталинского поколения максимизировали личное потребление зверскими методами, чрезвычайно похожими на те, которыми революционное поколение строило новый мир «без насилья». Старые методы сохранялись, идеологическая оболочка тоже сохранялась, но суть идей становилась иной.

Можно, наверное, охарактеризовать истинное положение дел среди членов партии словами писателя Константина Симонова, сказавшего как-то, глядя на громаду нового номенклатурного медицинского центра: «Из людей, которые здесь лечатся, можно составить не одну, а две партии, которые будут отличаться друг от друга гораздо больше, чем республиканцы и демократы в США» [Колесников 2007: 60]. Примерно о том же сказал как-то раз художник Эрнст Неизвестный: «Нигде не видел сразу столько антисоветчиков, как в ЦК» [там же].

Таким образом, социализм, если судить по декларациям, был прорывом в будущее. Если судить по реальным намерениям революционеров, он получался попыткой прорыва в прошлое. Но на самом деле «новый человек» оказывался все тем же старым человеком, стремящимся к максимизации потребления (хоть и скрашенной мечтой «про птичьи разговоры, про синие просторы»), и потому сталинизм оказывался извращенной и до предела жестокой формой модернизации. Той модернизации, которую совершенно иными методами осуществлял западный мир.

Выдать замуж старую подрумяненную шлюху

Если бы нам надо было сформировать «идеальный тип» шестидесятника, очищенный от всяких наслоений, то его можно было бы взять из романа Александра Житинского «Потерянный дом, или Разговоры с милордом». Главный герой этого романа родился за год до начала Великой Отечественной, рос умным мальчиком, хорошо учился, уважал авторитеты, верил в идеалы и исполнял все пионерские и комсомольские ритуалы. ХХ съезд партии застал его девятиклассником. Специфика переходного возраста соединилась с внезапным прозрением. Все вдруг перевернулось с ног на голову. Исчезли привычные опоры. Но рано сформированная тяга к идеалам осталась. Начался поиск иных идеалов – связанных с коллективизмом, но не отягощенных преступным сталинизмом. Увы, реализовать идеалы на практике не удалось – ни в профессии, ни в общественной жизни. Оттепель сдулась, и молодой шестидесятник, вошедший в зрелый возраст, быстро стал увядать, «входить в штопор», не поддаваясь, однако, цинизму и сохраняя тягу к правильной жизни, основанной на равенстве, социалистическом интернационализме и приоритете общественных интересов. Он не считал формирование такой жизни реалистичным из‑за «подлого устройства человеческой природы» и страдал от расхождения внутренних стремлений с социальными реалиями. Но все же где-то в мечтах шестидесятник строил внутри себя новый, светлый, уютный дом вместо старого, потерянного и загаженного псевдосоциалистическим бытом [Гл. 13, 33].

Поколение шестидесятников сформировалось после смерти Сталина и особенно после разоблачений «культа личности», которые начались в связи с хрущевским докладом на ХХ съезде КПСС в 1956 году Дети, развитие которых вначале шло по стандарту сталинского поколения, вдруг столкнулись в юности с новой информацией и стали трансформироваться. «Мальчиком я был большим поклонником советской власти, – говорил экономист Евгений Ясин. – Иногда задавал неудобные вопросы. <…> Я не давал себе труда всерьез задуматься над происходящим. У меня было желание ассимилироваться. Я тогда пытался приспособиться к общим правилам. <…> ХХ съезд я застал студентом. <…> Тогда-то и началось формирование личной точки зрения» [Колесников 2014: 19]. Социолог Татьяна Заславская плакала, когда читала полученную в партбюро «секретную» речь Хрущева с ХХ съезда. Плакала, но понимала, что прозрение не может быть одномоментным и что ее поколению предстоит пройти долгий путь интеллектуализации [Заславская 2007: 442–443].

В основном шестидесятниками становились люди, родившиеся в 1930–1940‑х годах, хотя к их числу можно, естественно, отнести тех, кто был несколько старше и самостоятельно (еще до середины 1950‑х) пришел к убеждению о необходимости возрождения «истинного», ленинского социализма вместо того репрессивного, тоталитарного режима, который сформировался в голы «культа личности» Сталина. Таких, впрочем, не могло быть много. Как справедливо заметил диссидент Владимир Буковский, «не может человек, прожив жизнь, осознать под конец, что вся жизнь, всё, во что он верил, было ошибкой – более того, преступлением. Даже нам, пережившим разоблачение Сталина в 14–15 лет, это далось нелегко, осталось травмой на всю жизнь, а люди старше нас лет на 10–15 уже не могли очухаться, совершить такое психологическое самоубийство» [Буковский 2007: 125]*.

Наивные представления о скором пришествии коммунизма, о величии революции, о значении партии и комсомола еще сохранялись, о чем свидетельствуют, скажем, дневники молодых шестидесятников [Хочется жить во всю силу 2023: 56–57, 66–67, 154, 157, 532]. Об этом же говорят и биографии ряда известных людей. Например, Владимир Высоцкий в 1970 году, заполняя анкету, назвал Ленина одним из величайших людей в истории [Раззаков 2004: 103]. Опросы населения тоже демонстрировали сохраняющийся энтузиазм. Вот, например, что написал социологам восторженный электрослесарь в 1961 году: «Победа близка! Уже в этом году мы фактически наступили на пятки США в производстве стали… Хочу быть председателем Всемирной Коммунистической Республики. Председатель – это, конечно, шутка. Главное же – Всемирная Коммунистическая Республика, которая откроет человечеству эру счастья и невиданных возможностей» [Грушин 2001: 220]. И все же скепсис прорывался сквозь оптимизм. В Саратове на главной улице вывесили лозунг «Догоним и перегоним Америку», но ироничные интеллектуалы тут же увязали его с вывешенным неподалеку плакатом ГАИ: «Не уверен – не обгоняй» [Рейли 2015: 12].

США и ФРГ не выглядели в глазах юношества такими же монстрами, как в глазах революционного и сталинского поколений, однако у шестидесятников по-прежнему в ходу были представления, будто с Запада к нам идут пороки. Так, например, в ходе опроса молодежи подражание западной моде и стиляжничество заняли второе место (16,6%) среди недостатков после пьянства – «греха», вполне традиционного для нашей страны и мало зависящего от эпохи [Грушин 2001: 180]. «Мы верили в историческую необходимость и прогрессивность Октябрьской революции», – писал диссидент Валерий Ронкин [Ронкин 2003: 73]. Он умудрился попасть в лагеря не потому, что боролся с советской властью за капитализм и демократию, а потому, что боролся с ней за настоящий (как он его понимал) социализм, стремясь остановить общество потребления с его «бездуховностью». Вместе с другими комсомольцами он отлавливал в 1950‑х годах фарцовщиков и стиляг, трудился почти бесплатно на стройке и мечтал распространить на всю страну идеалы того студенческого братства, в котором существовал сам. В конечном счете Ронкин занялся выпуском подпольной литературы с целью подрыва антисоциалистической бюрократической системы [Ронкин 2003: 73–86, 163–195]. И он был такой не один: в 1950–1960‑х годах марксистские кружки возникали один за другим: мы знаем несколько десятков, отмечал диссидент Вячеслав Игрунов, а сколько мы не знаем? Особенно в провинции [Морев 2017: 195].

«Людей, однозначно не приемлющих советскую власть, тех, кто осознает ее злом, не подлежащим исправлению, людей, готовых к противостоянию, мало, – пишет диссидент Юлий Рыбаков. – „Дети ХХ съезда“ еще верят в способность системы повернуться к человеку» [Рыбаков 2010: 142]. Но в «просвещенных кругах» мысли были уже совершенно иными. Рассказывали, что один из авторов новой Программы КПСС, внесший в ее текст фразу