Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

было не опасаться соседского доноса. Наконец, наиболее смелая и независимая (но очень немногочисленная) часть поколения превращалась в диссидентов, готовых публично произнести такие слова или вывесить такие лозунги, за которые сажали в тюрьму. Их действия тоже на деле ничего не меняли в советской системе, однако давали моральный пример тем многочисленным сторонникам прогрессивных перемен, которые готовы были следить за событиями с помощью зарубежного радио, вещающего на русском языке.

Влияние Запада вообще стало важнейшей чертой поколения шестидесятников. Если для революционного и сталинского поколений Запад был скорее объектом нашего прогрессивного воздействия, огромной зоной, в которую должна прийти от нас мировая революция, то шестидесятники проявили к «миру капитала» неподдельный интерес. Этот мир стал рассматриваться как партнер, с которым можно договариваться о сосуществовании. Желание узнать нечто новое в сочетании с ослаблением цензурных запретов позволили шестидесятникам примерить на себя иной образ жизни – красивый, романтический, волнующий. «В стихи Евтушенко с начала 60‑х хлынули потоки кальвадоса, перно, атлантических волн, тихоокеанских прибоев, в которых, как в водовороте, закружились работорговцы Рембо, парижские красавицы, африканские пальмы» [Вайль, Генис 1996: 35]. Когда пошатнулась сталинская культура, «на растерявшегося читателя обрушилось западное искусство – Моне, Кафка, Сартр, Пикассо» [там же: 43]. Даже выпивать шестидесятники стали не по-русски, а по-хемингуэевски. «Пьянство – не порок, а способ взаимоотношения с миром, с обществом, с друзьями. Алкоголь – средство обострения карнавального ощущения. С каждой рюмкой снимается очередная обязанность перед обществом» [там же: 71]. В этих романтических отношениях с Западом посредниками порой были социалистические страны Европы, и особенно Польша [Zubok 2009: 90]. Поляки имели с русскими много общего. К полякам проще было съездить, чем на Запад. Но в то же время они были европейцами и людьми, более свободными, чем советские люди, а потому через них открывался доступ к культуре капиталистического мира.

Влияние Запада накладывалось на стремление советского человека к обеспеченной, благополучной жизни, о которой так все истосковались после тягот Отечественной войны и сталинских лагерей. Культура, основанная на идеологии, сменялась культурой, основанной на потреблении. Молодые люди хотели делать карьеру, а не бороться с врагами, хорошо отдыхать, а не перевыполнять производственные планы [Fürst 2012: 6, 304]. Советский режим «будет приближаться к демократическому социализму по мере того, как будут нарастать идеологический скептицизм и „обуржуазивание“ народа», заметил еще в 1955 году французский философ Раймон Арон [Арон 2015: 29]. И действительно, события развивались подобным образом.

Международные обозреватели стали все чаще рассказывать советским людям о Западе. Хвалить социально-экономическую или политическую систему по-прежнему было запрещено: официоз требовал, чтобы пролетарии при капитализме страдали от эксплуатации, безработицы, инфляции и т. д. Но тут в действие вступали сложные механизмы восприятия. Даже консервативные рассказчики создавали впечатление далекое от того, которое предписывалось пропагандой. Например, телекомментатор Валентин Зорин «развенчивая Америку, пел ей осанну. Зрительный ряд и авторский текст его репортажей настолько расходились, что образовавшимися ножницами любой здравомыслящий человек мог состричь пропагандистскую мишуру с реальной фактуры. Недаром столичные интеллигенты, бравируя своим инакомыслием, хохмили, что смотрят зоринские фильмы, „выключив звук“» [Бовин 2003: 329].

Те, кто имел возможность бывать на Западе, начинали активно этим пользоваться. Вот характерный пример: 30‑летний начинающий партработник из Урюпинска к 1970 году уже «посетил невообразимое для советского человека количество стран Западной Европы: Францию, Великобританию, Данию, Швецию. Конечно же, ГДР и Чехословакию» [Анипкин 2020: 112]. Через 20 лет этот партработник стал первым секретарем перестроечного обкома КПСС. А его сын переселился в Англию.

В итоге шестидесятники знали Запад гораздо лучше революционного и сталинского поколений, питавшихся мифами о тяготах жизни рабочего класса капиталистических стран и некоторыми фактами, почерпнутыми из книг XIX века. Однако отрывочность представлений могла сыграть с шестидесятниками злую шутку. Особенно с людьми амбициозными и считавшими себя всезнающими. Скажем, такой умный человек, как «олигарх» Борис Березовский, мог сказать своему приятелю, что «Америкой на самом деле управляют семь или восемь семей» [Авен 2018: 18]. Управлять Россией он в период своего могущества пытался в соответствии с подобной картиной мира. Возник даже термин «семибанкирщина», отражающий этот взгляд.

Конечно, подобные поверхностные представления можно было преодолеть. Скажем, в московских академических институтах, занимавшихся экономикой и политикой стран Запада, работало много квалифицированных специалистов. Но ведь для преодоления стереотипов требовалось читать книги, думать, трудиться. Этим готовы были заниматься лишь немногие – даже в элитах. Тогда как остальные питались мифами – марксистскими, немарксистскими или даже антимарксистскими.

Сложной проблемой является шестидесятнический коллективизм. С одной стороны, старый коллективизм размывался в связи с массовым жилищным строительством, появлением отдельных квартир и возникновением частного пространства, на которое не мог проникнуть советский коллектив. Шестидесятник при желании мог замкнуться после работы в своей «ракушке» и делать то, что считал нужным. С другой стороны, десталинизация и поиск человеческого лица в социализме формировали новую потребность общения. Тот большевистский кружок, через который революционное поколение проходило на заводах и фабриках, возродился на кухнях отдельных квартир. Возродился, конечно, не как массовое явление, поощряемое властями, а, скорее, как частное, противостоящее государству явление, сохраняющее свободу и спрыскиваемое алкоголем. Люди обсуждали сигналы из текстов спичрайтеров, вложенные в речи вождей, острые реплики в спектаклях, критические статьи в прессе, новые книги и фильмы, повествующие о проблемах социализма, а также все то, что удавалось узнать о жизни за рубежом из книг, кинематографа и радиоголосов. Кроме того, коллективизм возрождался в туризме, принявшем массовый характер. Формально и неформально организованные группы бродили по горным тропам, сплавлялись по рекам на байдарках, сидели вечерами у костра, где пелись бардовские песни, вкладывавшие дух свободы в сердца даже тех шестидесятников, которые не способны были занять головы мыслями о свободе.

Бардовская песня была чисто поколенческим феноменом. Еще одним поколенческим феноменом стал «блатняк», подхваченный и даже сочиненный (ранний Высоцкий!) интеллигенцией [Новиков 2006: 62]. За ним уже не стояла уголовщина. Скорее в нем слышалась тоска по свободе и романтика своеобразного коллективизма. Этот свободный коллективизм сыграл большую роль в развитии индивидуации. Можно было встречаться, беседовать, делиться (в разумных границах) сокровенными мыслями и проникаться верой в то, что твои мечты когда-нибудь реализуются. Такой образ жизни автоматически разрушал основы навязанного коллективизма, поскольку снимал психологическую потребность в нем, предоставляя возможность ощущать плечо друга и тепло костра, не имитируя сталинское единомыслие.

Шестидесятники еще видели перед собой большое общее дело. То ли возрождение ленинского социализма, то ли возрождение культуры, то ли возрождение свободного духа. Но они оказались последним поколением, пропитанным коммунистической идеологизированностью. «В 70‑е годы ни один действительно думающий человек уже не вступал в партию по велению совести, по желанию „труда со всеми сообща“, с надеждой изменить что-то в обществе – вступали уже только из карьеризма или по глупости» [Чудакова 2008а: 29]. О тех, кто вступал по глупости, мы говорить не будем. А вот о тех, кто вступал исходя из карьерных соображений, говорить придется всерьез. Анализ поколения семидесятников невозможен без серьезного погружения в тему карьеризма и конформизма, без исследования того, как жило первое советское неидеологизированное поколение в политической системе, которая формально вплоть до перестройки оставалась глубоко идеологизированной.

И еще один важный момент в жизни семидесятников был совершенно новым, не свойственным ни одному старому советскому поколению. Семидесятники не прошли через войну: ни через Гражданскую, ни через Отечественную. Не прошли даже через послевоенные трудности восстановления страны. В судьбе этого поколения не было резких перемен: ни от благополучия к тяготам,