Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Номенклатура сильно отличалась от народа по доступу к разного рода товарам, но в плане стандартных благ, приобретаемых за деньги, полностью проигрывала тем, кто имел за рубежом соответствующий статус. По мере того как сходило со сцены революционное поколение, зависть к «буржуям» начинала все больше глодать нашу элиту. К 1970‑м годам революционеры ушли полностью, и зависть достигла апогея. Номенклатура стала тянуться к деньгам. Коррупция сильно ограничивалась тем, что в отсутствие рынка даже за деньги нельзя было купить всего желаемого, но тот, кто имел возможность использовать служебное положение в личных целях, старался не упускать шансов. Грубой ошибкой было бы считать, будто участие чиновников в делах бизнеса появилось лишь в 1990‑х. Номенклатура в 1970‑х годах активно приспосабливалась к правилам, при которых от нее не требовали многого, зато давали столько, сколько ей с лихвой хватало по меркам закрытого общества.

Структура советской коррупции была сложной: от взимания мелочной мзды до формирования крупных подпольных состояний. Причем состояния эти часто формировались путем взимания денег вышестоящими персонами с персон нижестоящих. Скажем, постовой милиционер, дежуривший у интуристовского отеля, «не замечал» мошенников, совершавших валютные операции, а за это получал от них в день сумму, составлявшую чуть ли не половину его официального месячного заработка. Подобным же образом зарабатывали милиционеры, дежурившие в местах массовой фарцовки. При этом, естественно, они должны были делиться с начальством, чтобы и дальше сохранять «хлебное место». Другой пример – хозяйственники, имевшие доступ к дефицитным товарам. Они делились доходами с разнообразным начальством, начиная с непосредственного и заканчивая партийным, а также милицейским. Третий пример – бармены, имевшие левые заработки, но вынужденные отстегивать куш собственному начальству и лицам из контролирующих их деятельность организаций [Вышенков 2023: 59–61, 72–73, 112].

Следы состояний высокопоставленных персон порой обнаруживались. Однажды глава КГБ Грузии, лично контролировавший список лиц, отправлявшихся в дорогой круиз вокруг Европы, вычеркнул из него человека, которого считал жуликом. Тут же от поездки отказался некий секретарь райкома. Сразу ясно стало, кто должен был оплатить путешествие этого номенклатурщика [Бобков 2003: 215–216]. О том, как секретарь райкома мог поддерживать спекулянтов, писал Черняев. Ему были известны случаи, когда работники разных органов власти ставили близких людей в первые номера списков на приобретение автомобиля [Черняев 2008: 413]. Делалось это не бескорыстно. Машина потом перепродавалась, а номенклатурщик получал свою долю. Из-за страшного дефицита автомобилей машина при перепродаже стоила в начале 1970‑х годов примерно в два раза больше, чем при покупке у государства после продолжительного стояния в очереди [Ханин 2008: 344].

Иной способ содействия спекуляции имелся у дипломатов и других лиц, часто пересекавших границу. Когда делегация ехала за рубеж, государство меняло ей рубли на валюту. Эту валюту номенклатурщики даже не тратили на покупку дефицита. Посольства выдавали им вместо нее чеки магазинов «Березка». И если товары, продававшиеся в «Березке», номенклатурщику оказывались не нужны, чек перепродавался по спекулятивной цене. Таким образом, при поездке за рубеж чиновник мог дня за три удвоить сумму денег, обмененную на валюту. А если он получал еще и разрешение менять рубли на валюту без ограничений, возможности для обогащения оказывались фактически безграничными [Лацис 2001: 158].

Часть денег, заработанных на подобных «внешнеторговых» операциях, уходила наверх, как в случаях с милиционерами, хозяйственниками и барменами. Галина Вишневская описывала, как «кормилась» с артистов-гастролеров министр культуры Екатерина Фурцева:

Предпочитала брать валютой, что могу засвидетельствовать сама: в Париже, во время гастролей Большого театра в 1969 г., положила ей в руку 400 долларов – весь мой гонорар. <…> Просто дала ей взятку, чтобы выпускала меня за границу по моим же контрактам (а то ведь бывало и так: контракт мой, а едет по нему другая певица). Я от волнения вся испариной покрылась, но она спокойно, привычно взяла и сказала: «Спасибо…» Были у нее свои артисты-«старатели», в те годы часто выезжавшие за рубеж и с ее смертью исчезнувшие с мировых подмостков. После окончания гастролей такой старатель обходил всех актеров «с шапкой», собирая по 100 долларов «на Катю» [Вишневская 1994: 271–272].

Брать можно было не только с тех, кто выезжал на концерты, но и с тех, кто стремился уехать насовсем. Один эстрадный певец не мог получить разрешение на эмиграцию в Израиль. Но как только он продал свою дачу министру внутренних дел Николаю Щелокову, проблемы исчезли, и артист отправился в Землю обетованную. Кстати, жилье министра и его родственников обустраивалось за счет МВД [Млечин 2008: 422–423]. А некий крупный чин из Госконцерта предпочитал брать «борзыми щенками» с зарубежного импресарио – организатора выступлений наших звезд. К нему в контору регулярно приходил счет на пошив дорогих костюмов, и тот все оплачивал. Глядишь, вместо звезды пришлют из СССР бог знает кого – и в итоге не будет концертных сборов. Но вот беда – на службу коррумпированному чиновнику приходилось ходить в одном и том же сером залоснившемся костюме. Скромно. По-ленински [Плисецкая 2008: 261]. Можно представить себе, как тяготился бедняга этими «ленинскими» нормами морали, как мечтал он о том, чтобы когда-нибудь «совок» рухнул и можно было предъявить миру все свои дорогие костюмы, все бриллианты жены и прочие признаки благосостояния.

Впрочем, если в столице коррупция была более-менее замаскированной, то в некоторых регионах нувориши почти уже не скрывали своих богатств. Особенно это касалось Краснодарского края, который возглавлял близкий Брежневу человек Сергей Медунов. Когда его сподвижника секретаря крайкома Анатолия Тараду перевели в Москву заместителем министра, хрусталь и ковры он на новую квартиру перевозил грузовиками. Заработал свои капиталы этот партиец тем, что крышевал теневую экономику региона [Млечин 2008: 440–442]. Кстати, важно отметить, что не только взятки с откатами, но и бандитское крышевание бизнеса зародилось тогда же. «Либеральные» бандиты брали с подпольных производителей лишь 10% прибыли, что сильно способствовало развитию предпринимательства [Брежнев 2009: 304].

Удивительно, что в этой системе, по оценкам самой советской милиции, выявлялось только 3–4% взяточников [Гуров 1991: 175]. А ведь порой достаточно было лишь взглянуть на образ жизни представителей номенклатуры, и все становилось ясно. Но государство не спешило обеспечивать справедливость. Коррупция пронизывала всю систему советской власти. Различие было в масштабах. Для того чтобы не просто скупать тайком импортные костюмы, а крышевать целый регион, требовалось быть человеком, близким к Брежневу. Жизнелюбивый Леонид Ильич, конечно, не мог официально разрешить всеобщее воровство, но на проделки друзей смотрел сквозь пальцы. Поэтому правоохранительные органы могли наехать далеко не на каждого. Тем более что МВД возглавлял Щелоков, который сам был большим жизнелюбом. Когда на квартире министра все же произвели обыск, то изъяли 124 картины – Саврасова, Бенуа, Куинджи… В целом имущества и денег набралось на сумму, которую средний человек должен был бы зарабатывать лет двести [Млечин 2008: 449].

Некоторые «язвы капитализма» могли даже становиться своеобразным элементом плановой системы. Например, во второй половине 1980‑х годов, когда стала активно развиваться валютная проституция и от милиционеров требовали бороться с этим «чуждым социализму» явлением, возник механизм административного торга, очень напоминающий тот, что был описан в книге «Как мы жили в СССР» [Травин 2024: 217–226]. Каждое утро в милицию являлась по предварительной договоренности очередная «ночная бабочка», признавалась в совершенном ночью грехе и сдавала небольшую сумму валюты. Милиционер брал объяснение, составлял протокол, изымал деньги, и девушка