Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

образ жизни, советскому человеку было нелегко. И столь же нелегко воспринималось то, что обнаружилось на кораблике, плывущем по венецианским каналам. «Если бы у нас тогда, в 1962‑м, кто-то из молодых где-нибудь на пароходе вот так же позволил себе свободно себя вести, так улыбаться, так петь, кончилось бы милицией» [там же: 161]*.

Журналист-международник Всеволод Овчинников был поражен формируемой с детства привычкой англичан к свободе.

Перед входом на детскую площадку красуется неожиданная на взгляд москвича надпись: «Взрослым вход воспрещен». <…> Помню молодую мать, сидевшую с книгой на соседней скамейке. Ее старший сын лет четырех маршировал в резиновых сапожках вдоль и поперек лужи. Причем шлепал так, что брызги летели не только на его куртку, но и на годовалого брата-ползунка, которого высадили из коляски и поставили стоять у скамейки. Когда этому еще не научившемуся ходить малышу надоело делать шаги влево и вправо, держась за скамейку, он уселся на сырую землю, начал размазывать по себе грязь, а потом на четвереньках полез в лужу. Я следил за этой сценой затаив дыхание и, видимо, с выражением ужаса на лице, потому что женщина, оторвав глаза от детектива Агаты Кристи, улыбнулась мне и сказала:

– Просто удивительно, до чего они всегда любят лезть в самую лужу…

И после этого невозмутимо продолжала читать [Овчинников 2004: 301–302].

А вот другой эпизод из книги Овчинникова. «Помню, как, прилетев однажды в Лондон из Дублина, мне пришлось вместе с другими пассажирами ждать 4 минуты, пока пришел чиновник паспортного контроля. Толпа готова была растерзать его на части.

– Нас здесь 26 человек, и вы обокрали нас в общей сложности на 104 минуты, – ледяным тоном отчитывал клерка представительный джентльмен, постукивая своим зонтиком [там же: 320].

Советский человек воспринимал очередь как объективное явление, а продавца как начальника, имеющего возможность не пустить страдальца к дефициту. Неудивительно, что Овчинникова поразила картина, когда простой человек из очереди может, оказывается, отчитать лицо, находящееся при исполнении должностных обязанностей, за плохое их исполнение.

Советский человек за границей видел, что жизнь может быть устроена совсем по-иному, нежели у нас. С одной стороны, эффектнее, а с другой – эффективнее. Живя в Италии, Кончаловский взял у актрисы Джины Лоллобриджиды «Роллс-Ройс». Каков же был его ужас, когда однажды он не застал сей предмет роскоши на парковке. Несчастный режиссер решил, что машину угнали, и позвонил кинозвезде:

– Джина, у меня катастрофа!

– Какая?

– Украли машину.

– Не волнуйся, она застрахована.

Откуда советскому человеку знать, что такое бывает – застрахованная машина [Кончаловский 2006: 232].

Вот для контраста картина, которую наблюдал ленинградец. «Мужик на новеньком, только что купленном „Москвиче“ высунулся на Садовую (из автомагазина в Апраксином дворе. – Д. Т.) и вмазался в огромную „Татру“. Виноват был он – не заметил на радостях. И вот он стоял и плакал. Взрослый мужик. Наверное, много лет копил, не ходил в кино, не ел мороженого, и вот. Никаких денег уже не хватит» [Тульчинский 2007: 35].

Совершенно иначе, чем наше, было построено западное телевидение. Исследователи, сравнивавшие советские новостные программы с программами телекомпании ABC, обнаружили, что «Время» 112 раз выдавала в эфир нудные сюжеты, связанные с визитом официальных делегаций, тогда как американцы делали это лишь 9 раз. Кроме данного официоза, у нас доминировали сюжеты об экономике (выполнение плана, ввод новых объектов, рассказ о героях труда), а также о деятельности партии и правительства. В США зрителю рассказывали преимущественно о науке и здравоохранении, о выборах, о терроризме и преступности, а также о чрезвычайных происшествиях, то есть о том, что интригует. Причем подавалось это все по-иному – более ярко, завлекательно. В частности, на ABC 88% новостного времени было отдано картинке, а не говорящим головам, тогда как у нас – лишь 69% [Mickiewicz 1988: 104, 109, 121].

Советский человек, впервые попадавший на Запад, испытывал шок от всего увиденного. По рассказу режиссера Марка Захарова, одна из сотрудниц его театра «Ленком», попав за границу, пройдясь по магазинам, выпив пива и посмотрев скандально известный фильм «Эммануэль» (с обилием эротики), вернулась к вечеру в отель с кратким, но чрезвычайно решительным предложением: «Давайте застрелимся» [Захаров 2000: 211]. Конечно, на практике дело до суицида не доходило. Однако выводы о необходимости перемен советские путешественники за границей обязательно делали. Реформ по большому счету хотели все: начиная с откровенно обслуживавших власть журналистов и кончая режиссерами, которые своими острыми постановками подрывали позиции власти.

Внутри цветной открытки

Иногда наши граждане за границей сталкивались с вещами совсем непривычными. Как-то раз Московский театр сатиры выехал на гастроли. Артистов разместили в Париже в скромном отеле с низкими потолками. Много неожиданностей ждало советских людей в капиталистическом мире, и одной из них стало для парторга Иванова биде, обнаруженное в туалете гостиничного номера. Что это такое, он не знал. Но поскольку странный предмет был обнаружен в туалете, парторг решил сходить в него «по-большому». Сходил, как было задумано, и включил воду для смыва. Мощной вертикальной струей продукт его жизнедеятельности был вышиблен со дна биде и вознесен к низкому потолку, где и остался частично, поскольку прилип. Парторг в ужасе от происходящего схватил оказавшуюся под рукой сувенирную ложку и стал продукт отскребать. В этот момент к нему зашел артист Анатолий Папанов. Он с удивлением обнаружил странную активность в туалете типа «сортир» и хорошо знакомым советскому телезрителю голосом волка из мультфильма «Ну, погоди!» спросил у парторга: «Жора, как тебе это удалось?» [Захаров 2000: 217]

Впрочем, чаще реакция советских людей выражалась в более свойственных нам формах. «У меня было полное ощущение, – писал артист Анатолий Равикович, оказавшийся на гастролях, – что я нахожусь внутри цветной открытки, которую посылают домой туристы, или какого-то видового фильма про Париж. Справа Лувр, слева площадь Конкорд со зданием парламента и уходящая вдаль перспектива Елисейских Полей. Мы остановились. Я не помню, кто выругался матом первым, но через минуту мы все громко матерились, ибо иначе никак было не выразить восторга, нас переполнявшего» [Равикович 2008: 312–313]. Этот мат означал и надежду на сказочные впечатления, и удивление оттого, что ты пересек границу, и восторг от города, в который не надеялся попасть. Но вскоре восприятие стало более рациональным. Бродя по Лувру, Равикович увидел группу детей, которым учительница что-то говорила про картины. Некоторые из малышей «устав, сели на каменный пол, продолжая смотреть и слушать. „Простудятся, – подумал я, – а что же дура-учительница? Куда она смотрит?“ В ту же минуту я увидел, что сидят они не на полу, а на маленьких продолговатых подушечках. Подушечка держалась с помощью резинки на пояснице. А когда надо было сесть, она сдвигалась вниз под попу. Господи, как просто и как удобно!» [там же: 330].

Наш человек, оказавшийся за границей, видел, что жизнь может быть построена по-другому. Прилавки магазинов, чистота улиц, вид людей и машин, доступность кафе и ресторанов… «Пройдя через „Берлинскую стену“, за несколько секунд попадаешь в другой мир, кожей это чувствуешь» [Черняев 2008: 362]. И вот это «кожей чувствуешь» было самым главным, непереводимым на язык конкретных благ выражением. Причем если у сотрудника ЦК Черняева, не вылезавшего из загранпоездок, «кожа» откликалась на проход сквозь «Берлинскую стену», то для обывателя шоком могла стать поездка в ГДР или Венгрию. Человек, который не испытал этого всего лично, вряд ли поймет те впечатления далекого прошлого. Артист Сергей Юрский,