Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

знаменитую сцену, в которой штандартенфюрер Штирлиц (Вячеслав Тихонов) убивает гестаповского провокатора Клауса (Лев Дуров), пришлось снимать в Подмосковье. За границу исполнителя роли Клауса не выпустили.

Тайная страсть Рудольфа Нуреева

Мир общества потребления приходил к нам как в виде серьезных товаров, так и с помощью безделушек, производивших на семидесятников сильное впечатление. «У советских вещей было одно свойство. Они более или менее соответствовали своему назначению. За столом можно было писать, на стуле сидеть, пальто надеть от холода. У заграничных же вещей было целых три свойства. Помимо своего основного, они были еще красивы и удобны» [Травина 2009: 163]. На «малышей»-семидесятников особенно сильно воздействовала красота. Точнее, даже не просто красота, а нестандартность, оригинальность внешнего вида.

Я сам в раннем возрасте был совершенно шокирован встречей с миром Запада, хотя на самом Западе побывал лишь четверть века спустя после описанного ниже случая. По сей день не могу без содрогания вспоминать эту позорную историю. Много лет я никому о ней не рассказывал. А мысль о том, чтобы описать произошедшее в книге, не могла даже в голову прийти. Но время залечивает душевные раны (здесь должен быть смайлик!). И вот через полвека с лишним я наконец решился поведать читателям, как стал жертвой нарождающегося общества потребления.

Дело было в первом классе, в самом конце 1960‑х годов. Мы, первоклашки, знали, что есть где-то на Западе такая крутая штука, как жевательная резинка, но до поры до времени ее не держали во рту и даже в глаза не видели. Но как-то раз мой сосед и одноклассник Виталик явился на уроки с сей соблазнительной штукой, упакованной в яркую, разрисованную обертку. Не то чтобы я ему очень завидовал, и не то чтобы мне очень хотелось резинку пожевать. Как правильный советский ребенок я вполне обходился продуктом отечественной кондитерской промышленности под названием «ирис „Кис-Кис“». Тем не менее, когда Виталик после школы предложил зайти к нему по-соседски и попробовать хваленую жвачку, устоять было невозможно. Слегка смутило, правда, то, что, по словам Виталика, жвачка, которую он может дать, не так уж сладка и не завернута в яркий фантик. Но стремление приобщиться «к высокому» перевесило сомнения. И вот, когда мой одноклассник достал со шкафа невзрачную коробку, где лежали большие куски «резины» странного темного цвета, я раскрыл пасть пошире и радостно сунул внутрь столько, сколько туда влезло. Вкус оказался столь же гадким, как и внешний вид. Мучительно пережевывая этот продукт капитализма, я первоклашечными мозгами пытался осмыслить противоречивость мира. Наверное, в тот момент во мне мог зародиться патриот, люто ненавидящий все иностранное. Однако ехидно ухмыляющийся Виталик раскрыл вдруг тайну своей «жевательной резинки». Оказывается, я дегустировал… обыкновенную лыжную мазь. Да к тому же отечественного производства. Стыд, испытанный по причине моего идиотизма, был страшнее вкуса «жвачки», но торжествующий Виталик удовлетворился самим актом манипуляции сознанием наивного одноклассника и не стал никому рассказывать о том, как я купился на его дешевый трюк.

Сегодня, правда, я могу в оправдание привести обращенные к молодым слова музыканта Андрея Макаревича*. «Вы вообще не представляете, какое впечатление производили те редкие предметы, которые чудом попадали к нам из‑за кордона. Глаз был прочно настроен на отечественное – журналы, ботинки, игрушки, машины, пластинки, конфеты, карандаши, носки, рубашки, надписи на вывесках магазинов, – ибо других не было. Все эти вещи представляли собой плотную и весьма однородную среду. И когда вдруг какой-нибудь предмет оттуда пробивал этот серый занавес, как метеор, – со свидетелем этого чуда мог случиться шок» [Макаревич 2007: 55].

Мой случай на этом фоне был еще уважительным. Я оказался идиотом по вине «жвачки» – совсем диковинного продукта. Тогда как Андрей Вадимович испытал шоковое воздействие со стороны обычной по вкусу шоколадки. Правда, привезенной отцом из‑за границы, а потому имевшей чарующий внешний вид. Маленький Андрей выкрадывал шоколад из шкафа и по кусочку откусывал до тех пор, пока все не съел. Отец примерно раз в год уезжал в загранкомандировку и возвращался с чемоданом, на котором красовались заграничные наклейки. «С каким же трепетом я лез в этот чемодан! Я нюхал вещи, приехавшие из другого мира, – это был совершенно незнакомый и прекрасный запах. Шмотки меня мало интересовали – я получал сначала ковбойские револьверы, чуть позже модели самолетов для склеивания, потом – пластинки, струну гитары и даже усилители» [там же: 63].

Другой музыкант, Максим Леонидов, описывает, с какой радостью он в детстве помогал отцу получать бандероли с пластинками, присланными из США. «Это выходило не всегда, но, если случалось, я первым оказывался у окошечка, чтобы получить аккуратно упакованную бандероль прямо в руки и нести ее домой, такую нездешнюю, на зависть всем. Дома мы ее досконально рассматривали – марки, печати. Затем папа готовил аппаратуру, а я с замиранием сердца доставал яркий конверт, пахнущий сказкой, и опять долго любовался» [Леонидов 2011: 13].

Мой отец в капиталистический мир не ездил и посылок оттуда не получал, а потому мне приходилось довольствоваться восточноевропейским отражением Запада. Лет через пять после истории с жвачкой родители привезли из Чехословакии маленькую бутылочку настоящей кока-колы. Сама кола была не лучше лимонада «Буратино», а по остроте потребительских ощущений явно уступала газировке за три копейки, которая сама наливалась с шипением в стакан, если ты кидал монетку в щель автомата. Но зарубежный напиток находился в необычной бутылочке с узкой талией, каковой у нас в СССР не бывало. Долго играл я еще с ней после того, как сам вкус кока-колы оказался забыт. А однажды даже полез в бутылку в самом прямом смысле этого слова. И, естественно, застрял в горлышке. Туда мой детский палец вошел, а обратно выходить не желал. Разбить бутылку мама опасалась, чтобы не поранить сына, а потому пришлось претерпеть долгие манипуляции с мылом, прежде чем зарубежное «общество потребления» выпустило меня из своих цепких лап.

Впрочем, опять-таки мой позор меркнет на фоне позора известного музыканта. Леонидов вспоминает, что в детстве копался в помойке возле дома, где жил консул США, находя там «вещи совершенно замечательные – бутылки из-под пепси и кока-колы, красочные коробки из-под попкорна, разноцветную оберточную бумагу». И уж совсем диковинным зрелищем был «сын американского консула – шестилетний карапуз в розовом дутом комбинезоне с неимоверно красивой машинкой и необычными санками. Для нас он был марсианин <…> Такой маленький, а уже американец…» [там же: 40]. Другим необычным впечатлением Леонидова стала все та же жвачка. Но даже не из‑за особых вкусовых ощущений, а потому, что внутри так называемых широкопластов «находилась цветная фотография каких-нибудь звезд, либо спортивных, либо музыкальных» [там же: 44]. Сама необычность такой невиданной в СССР комбинации могла привести ребенка в восторг.

Детское восприятие иного мира сильно отличалось от восприятия взрослых. Формирующиеся семидесятники поначалу не думали ни об удобстве импортных вещей, ни об их соответствии моде, ни даже о престижности обладания дефицитом. Малыши тянулись к необычному, к тому, что невозможно найти возле себя. Но представление о том, что необычное всегда приходит из других стран, оказывало воздействие на формирование нашего поколения. «Я владел особой коробочкой, куда помимо традиционных, хотя и фантастических, вкладышей от жвачки, складывал обертки от мыла, сливочного масла, сладостей – в общем, всего иноземного, вдохновляющего как дизайном, так и нерусскими буквами. Среди накопленных богатств особенно дорогой мне казалась этикетка от первых в моей жизни по-настоящему американских джинсов» [Абросимов 2013: 62]. Вот и будущий президент Дмитрий Медведев, по собственному признанию,