Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

В середине 1970‑х годов драматург Алексей Арбузов написал пьесу «Старомодная комедия». Я смотрел ее тогда в Театре имени Ленсовета, но постановка не произвела впечатления. При этом фильм, снятый в 1978 году, по-настоящему взял за душу. И дело было не только в прекрасной игре Алисы Фрейндлих и Игоря Владимирова. Любовь двух людей разворачивалась на фоне Риги и Юрмалы. То, что театральному зрителю надо домысливать, на экране предстало манящей, хорошо осязаемой реальностью. Конкретика фона играла чуть ли не лучше великих актеров. Уютное кафе в старом городе, органный концерт в Домском соборе, прогулки по узким улочкам под необычными для советского города фонарями, личный домик главного героя на берегу моря, романтичный пляж с чайками. Все это превращало грустную историю одиноких людей в волшебную сказку о любви. Казалось, что в этом необычном мире, так отличающемся от мира унылой российской глубинки, трагедия стариков, которым не так уж много осталось жить на земле, оборачивается надеждой на то, что все можно начать сначала, можно переиграть в «новых декорациях» неудавшуюся жизнь, можно ублажить каким-то образом жестокую судьбу…

А уж какое воздействие Прибалтика оказывала на молодежь! В фильме «Клетка для канареек» (1983) герой-семидесятник хочет убежать в Ригу от унылой жизни, хочет вырваться из той клетки, в которую загоняет его повседневность. «Не знаю, почему меня так в те края тянет, – говорит он. – Кажется, что там-то и случится то самое. Ну, стрясется что-нибудь и все изменится. <…> А может, мы просто придумали себе эту сказку?» Вся Прибалтика была отмечена мелкими штрихами, придававшими ей черты иного мира. «Помню, чистота на тротуарах поразила настолько, – описывает свое посещение Таллинна музыкант, – что первые три часа я не курил вообще, т. е., выкурив сигарету, я все это время не мог выбросить свой окурок под ноги, настолько кругом было чисто» [Романов 2007: 45]. А лидера группы «Машина времени» поразила в ту же поездку другая особенность: «Собравшиеся на фестиваль хиппи рассказывали фантастические вещи: их встречали на вокзале, предлагали комнаты в общежитии, а по окончании фестиваля – обратные билеты, и все бесплатно! Это вместо того, чтобы волочь в кутузку, стричь и выяснять, откуда, собственно, они взялись. Мы чувствовали, что попали в иную страну» [Макаревич 2007: 166–167].

Вот еще штрихи Балтии как «другой страны». Поезд Ленинград–Рига утром проезжал небольшой латвийский городишко Цесис. Там «вскоре за вокзалом открывалась мощенная булыжником улочка, уходящая вниз, а перспективу завершал полуразрушенный замок» [Тульчинский 2007: 140–141]. На юге Эстонии мне запомнилась дорога меж местечками Отепя и Кярику – узкая и так обрамленная деревьями, что ветви чуть не сплетались над крышей автобуса. Это тоже выглядело как-то совсем не по-советски. А каждый, кто в те годы бывал в Каунасе, обращал внимание на Лайсвес-аллею – первую в СССР пешеходную улицу, выложенную по всей длине аккуратной плиточкой. Сегодня она выглядит беднее, чем пешеходные улочки Петербурга, но в 1970‑х годах Каунас показывал Ленинграду, как можно жить иначе. И еще надо вспомнить загадочные дворики старинного Вильнюсского университета, выстроенного совершенно по-западному. Гуляя по этим дворикам, я – молодой советский студент – думал, что здесь даже учить должны, наверное, как-то не по-нашему, коли все столь не по-нашему выглядит в архитектурном плане.

Понятно, что ни «настольная простокваша», ни булыжная мостовая, ни развалины замка, ни сплетающиеся ветви, ни променады по Лайсвес-аллее, ни дворики университета не формировали иного мира, но чувство, что этот мир где-то рядом, за поворотом, неизменно присутствовало во многих городках Прибалтики. Может, поэтому сюда так стремилась интеллигенция. Москвичи – по большей части в Литву, которая была к ним ближе, а также в престижный латвийский городок Юрмалу или в отдаленный, но заманчивый эстонский Пярну. Ленинградцы же тысячами оседали на золотом пляже Усть-Нарвы, до которой автобусом добирались всего за три часа.

Журналист Виктор Резунков раз пятнадцать автостопом ездил из Ленинграда в Таллинн, поскольку это был наш Запад. Именно там он впервые увидел по телевидению (финскому, естественно: его там «ловили») концерт «ABBA». Поступать хотел в Тартуский университет, где преподавал прославленный Юрий Лотман [Резунков. Интервью]. Помню, как мы мальчишками в Усть-Нарве восторгались отгроханным в середине 1970‑х годов коттеджем чисто западного типа. Такие раньше можно было увидеть лишь в кино про буржуазную жизнь, а тут вдруг подобное чудо буржуазности разместилось прямо в центре курортного поселка. По распространявшимся слухам, принадлежал этот коттедж Министерству химической промышленности, и мы с зеленой завистью представляли себе, как шикует внутри министр, просыпаясь в невиданной роскоши под шум прибоя, шелест листвы и пение птиц.

Номенклатура прибалтийских республик занимала промежуточное место между советской номенклатурой и трансформирующейся элитой Центрально-Восточной Европы, желавшей иметь социализм с человеческим лицом, но не решавшейся на него из‑за опасности вторжения танков. В Латвии можно было заявить порой о необходимости устранения цензуры как крепостнического пережитка. И оратора за вольномыслие не наказывали [Горяева 2009: 353].

Словом, Балтия в целом воспринималась как наш советский Запад, данный семидесятникам во временное пользование, чтобы серость жизни не захлестнула их полностью. Интересно, что на протяжении многих лет после первого посещения Таллинна я наивно полагал, будто этот город есть лишь преддверие того истинно сказочного мира, который откроется мне в Берлине, Париже и Лондоне, как только я туда попаду. Семидесятник, отрезанный от столиц мира, но ищущий там сказку, невольно готов был нафантазировать себе бог знает что. Позднее выяснилось, что сохранивший готическую застройку Таллинн свежее и романтичнее. В нем больше есть «сказочных» элементов из тех детских грез о Средневековье, о мире рыцарей и турниров, которыми я жил в середине 1970‑х. А море красных крыш Таллинна, открывающееся со смотровой площадки Верхнего города, – это ведь Копенгаген из сказок Ганса Христиана Андерсена, на который, увы, совершенно не похож истинный Копенгаген наших дней – рациональный, буржуазный, благоустроенный.

Вот парадокс: если бы семидесятников не отделял от Запада железный занавес, возможно, они не стали бы такими радикальными западниками, стремящимися, минуя социализм с человеческим лицом, рвануть к «дикому капитализму», чье лицо мерещилось им в грезах. Семидесятники трезвее оценивали бы тот мир, видели бы его плюсы и минусы. Но поскольку о Берлине мы судили по Таллинну, о Париже – по Праге, а о ганзейских городах Германии – по Гданьску, то и представления о достоинствах Запада в целом оказывались сильно гипертрофированными.

Распад советской сказки

Вообрази себе небольшой холм на плоской равнине… Невысокий бугор – простой, без барельефов, без всяких дурацких постаментов. Гранитная плита, а сквозь нее… они! <…> Вздувшиеся плечи, ищущие опоры на корявых краях могилы. Голова, закинутая до предела назад, лишь бы удержаться… Руки, неестественно длинные, призрачно длинные и хватающие… пустоту! Эти руки были криком.

Не правда ли, впечатляющая картина? Так видел памятник жертвам фашизма талантливый скульптор – герой романа «Монумент» эстонца Энна Ветемаа. Памятник не был поставлен. Скульптора затравили, довели до отчаяния, упрекнули в примитивном пацифизме, в том, что у настоящих борцов с фашизмом руки должны были держать «хотя бы винтовку, или ребенка, или звезду…».

В конце 1970‑х годов «Монумент» каким-то чудом попал мне в руки. Говорю «чудом», поскольку официальная советская пропаганда не стимулировала интерес читателей к автору, пишущему о том, как в нашем «самом справедливом социальном строе» могут затравить талантливого человека. Для тинейджера-семидесятника книга Ветемаа стала истинным потрясением. Она показала мне то, что давно ощущалось многими, но не звучало ни по радио, ни по телевизору,