Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Я увидел вблизи ее худенькие ключицы под ветхим платьем, увидел и другие приметы безропотной бедности и понял, что для этой девочки матрешка и вправду большая радость. Тогда я еще не знал зловонных от гнилых овощей кварталов Неаполя, не знал и окраин к северу от города, где дым канареечного цвета, пахнущий кислотами, висит над пустырями» [рассказ «Толпа на набережной», 1958]. Бедные люди писателю нравятся. А капиталисты не нравятся: «В большинстве своем это были скучные и надменные люди с дурными манерами. <…> Холодная пустота расчетливого ума, вера во всемогущество доллара и лиры, надменность и стандартное модное веселье или, вернее, погоня за тем, что должно было бы быть весельем, но никогда им не бывает» [путевой очерк «Итальянские записи», 1962].

Паустовский рисует реальную картину жизни итальянского общества, вписывая ее в общие позитивные впечатления от знакомства с культурой. Писатель акцентирует внимание на том, что всегда было важным для его поколения. Парижские впечатления выстроены так же. В Лувре Паустовский обращает внимание на бедняков, пришедших туда ради бесплатного тепла, распространяющегося из калориферов, скрытых за специальными решетками. «То тут, то там на этих решетках неподвижно стоят люди, главным образом старики и старухи. Это греются нищие. <…> Закутанный в рваный серый плед старик нищий, застывший перед картинами Делакруа, не может не бросаться в глаза. <…> Луврская старушка виновато улыбалась и время от времени начинала озабоченно рыться в потертой сумочке, хотя было совершенно ясно, что в ней нет ничего, кроме старого рваного платочка. Старушка вытирала этим платком слезящиеся глаза. В них было столько стыдливого горя, что, должно быть, у многих посетителей Лувра сжималось сердце. Ноги у старушки заметно дрожали, но она боялась сойти с калориферной решетки, чтобы ее тотчас же не занял другой» [рассказ «Наедине с осенью», 1963].

Кончаловский, Герман, Равикович, Андреева, как отмечалось выше, видели во Франции и Италии совсем другое. Да и искали, конечно, другое. Но самое главное – ко временам их путешествий мир капитализма стал другим, поэтому внимательный наблюдатель приносил с собой за железный занавес не впечатления, подкреплявшие советскую идеологию, а впечатления, ее расшатывавшие.

Тайная миссия Штирлица

Когда в 1970‑х по телевизору показывали «Семнадцать мгновений весны», улицы Ленинграда заметно пустели. Народ стремился успеть домой к началу очередной серии. Учителя жаловались, что папы с мамами игнорируют родительские собрания, поскольку никак не наглядятся по вечерам на своего любимого штандартенфюрера Штирлица. Причин успеха «Мгновений» было много: и тонкая интрига, и блестящая игра актеров (Вячеслава Тихонова, Леонида Броневого, Олега Табакова, Ростислава Плятта), и замечательная музыка Микаэла Таривердиева. Но есть еще один важный момент. Фильм отразил, как мне представляется, стремление советских людей к буржуазности, к красоте быта, к формированию образа жизни, характерного для общества потребления. Мы видели, что жить человек может не теснясь в малогабаритных квартирках, не стоя долгими часами у плиты и не давясь в общественном транспорте. Пожалуй, быту главного героя в этом фильме уделено больше внимания, чем в любом французском или американском кино той эпохи. Для Голливуда буржуазное благополучие – лишь фон, на котором происходят события. Для «Мгновений» демонстрация буржуазного благополучия Штирлица – одна из важнейших задач.

У маргиналов из числа семидесятников существовал даже некоторое время культ эсэсовской формы и символики [Шубин 2001: 369–370]. Но основную массу привлекало другое. Вот Штирлиц прогуливается в идеально подогнанной по фигуре штатской одежде, которую не пришлось покупать из-под полы у фарцовщика. Вот едет он на автомобиле в пригород, где живет на природе в уютном особняке. Вот открывает ворота собственного дома, загоняет машину в подземный гараж, а затем возвращается и по-хозяйски неторопливо ворота закрывает. Ведет себя как истинный собственник, требующий соблюдения privacy. А как уютен у Штирлица интерьер! Вот чудно потрескивающий дровами камин, греющий душу советскому обывателю, не знающему иного тепла, нежели то, что идет от центрального отопления. Вот аккуратная прислуга, которая приготовит ужин усталому господину. Вот щедрый запас хорошего импортного коньяка, бутылку которого можно достать из шкафа хоть ночью и не бежать за «фугасом» к грузчику из соседнего магазина. Бутылкой дорогого напитка получил как-то раз по башке «бедный, доверчивый Холтофф», но это не испортило уютной обстановки коттеджа Штирлица, а лишь подчеркнуло, что не следует идеологизированным партийцам вторгаться к порядочным людям.

Особо уютен этот дом становился в грозу. Где-то за окном грохочет гром, буря бушует так, что свет порой гаснет. А Штирлиц опустит плотно шторы, зажжет свечи, наденет вместо эсэсовской формы (поставлявшейся, кстати, не кем-нибудь, а «Хуго Боссом») мягкую теплую кофту и сядет за стол разгадывать присланную из Центра загадку под названием «Операция „Санрайз-кроссворд“», напоминающую чем-то хороший кроссворд из популярного журнала «Огонек», частенько скрашивавшего вечера советского человека 1970‑х годов. Быт Штирлица был прообразом быта нового русского из поколения семидесятников, обзаведшегося автомобилем, загородным домом, уютной мебелью, хорошей одеждой, винным погребом и приходящей прислугой. Все то, что толковый юноша 1970‑х годов видел когда-то на экране телевизора, к концу нулевых он смог реализовать на практике. При этом совершенно не подозревая, где, как и почему в его голове сформировался идеальный образ светлого будущего – чисто буржуазного и ни в коем случае не коммунистического.

«Ну, батенька, вы и сравнили: герой, патриот Штирлиц (полковник Максим Максимович Исаев) и некий новый русский, срубивший бабла на полузаконных операциях», – скажет кто-нибудь в этом месте и даже покрутит пальцем у виска. Формально и впрямь сходства нет. Но сходство это наверняка обнаруживается, если взглянуть на Штирлица из внутреннего мира семидесятника. Какой человек станет сознательно принижать себя? Какой человек не сравнит себя с героем? Какой человек откажется считать свой труд полезным обществу? Значение образа Штирлица для поколения семидесятников как раз и состояло в том, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», как отмечал еще Пушкин. Или, проще говоря, можно быть героем, патриотом и вести уютный буржуазный образ жизни. Можно делать важную для Отчизны работу и в то же время не забывать о себе, о повседневном комфорте. Можно днем отдавать себя Родине, но при этом проводить вечера в уютном кафе «Элефант», где звучит чарующая музыка.

Интересно, что в разговоре с пастором Шлагом Штирлиц откровенно признается в любви к Парижу. Не к Парижской коммуне и не к парижскому пролетариату, а именно к Парижу. Центру культуры, где звучат песни Эдит Пиаф, где публика слоняется по бульварам, где есть кафе, есть свобода и нет тоталитаризма. Авторы фильма, вложив похвалу Парижу в уста столь обаятельного героя, как Штирлиц, сделали французскую столицу почти официальной мечтой советского человека. Словом, образ Штирлица выполнял как бы тайную миссию. Он раскрепостил семидесятника. Он разорвал связь между такими явлениями, как самоотвержение и уважение к себе. Коммунистическая идея вплоть до 1970‑х годов возвышала тезис «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Штирлиц же жил так, что любой человек на родине ему позавидовал бы. Но при этом разведчик заработал звание Героя Советского Союза.

Бок о бок со Штирлицем шел пастор Шлаг – образец интеллектуальной буржуазности. Шлаг не посещал «Элефант», но ходил в церковь и играл там на органе. Шлаг обладал огромной библиотекой, наделявшей его дом «профессорским» уютом, не менее значимым для многих, чем уют камина, коньяка и плотных штор. А главное – пастор демонстрировал, что можно быть дельным человеком и думать о красе трансцендентного мира, о Боге, о спасении души, о смысле существования.

Искусство, таким образом,