Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

песня со словами: «На трибунах становится тише… // Тает быстрое время чудес. // До свиданья, наш ласковый Миша. // Возвращайся в свой сказочный лес». Разница была колоссальной. Впервые песня о дружбе и расставании не тайком проскальзывала сквозь идеологическую систему с помощью бардовских посиделок у костра, а занимала свое законное, официальное место в культурном пространстве огромной страны. Если раньше человеческое начало, отвоеванное у тоталитарной системы поколением шестидесятников, лишь нехотя пропускалось в широкие массы партийным агитпропом, то теперь оно само становилось частью государственной пропаганды. И это уже не оставляло сей пропаганде шансов на долгое, безбедное существование.

Конечно, официальная лирика существовала и до Олимпиады-80, но она была в основном связана с трагизмом минувшей войны и для поколения семидесятников имела лишь мемориальное значение. Но у Мишки оказалась совсем иная судьба. Он был адекватен духу нового поколения. Помню, как через год после Олимпиады-80 я прощался с друзьями в стройотряде. Мы изменили текст о расставании и надежде на новые встречи, вписав свои чувства в пространство пахмутовской мелодии. И должен сказать, музыка с новым текстом оказались вполне адекватны друг другу.

На рубеже 1970–1980‑х годов человеческое начало медленно, но верно размывало старую советскую систему. Никого уже не интересовали успехи социалистического строительства. Никто уже не ждал победы коммунизма во всем мире. Никто не мог без иронии говорить о «нашем дорогом Леониде Ильиче». Но политические дискуссии пресекались, и прорыв искренности был возможен лишь в одной сфере – духовной. К моменту прощания с Олимпиадой-80 этот прорыв уже разносил в щепки остатки советской ментальности. Новый человек рождался до того, как Горбачев объявил перестройку. Собственно говоря, перестройка появились потому, что советский человек, шествующий под «Марш коммунистических бригад», ко времени Олимпиады-80 уже отживал свое. Люди теперь ждали иного. Того, что никак не могла предложить им старая жизнь. И в этом смысле слеза, медленно стекающая у Мишки под печальную музыку, оказалась адекватна тому культурному пласту, который формировался до Олимпиады-80. Рождался грустный и светлый мир, в котором жила надежда. Не мечта о безумном коммунистическом «далёко», а надежда на простую жизнь, в которой будут праздники, созвучные Олимпиаде, а не одни лишь парады коммунистических бригад [Травина 2010: 166–167]. «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость». Это вновь из песни Пахмутовой. Еще одной.

С того дня, когда страна заплакала вдруг вместе с олимпийским Мишкой, лежит прямая дорога к началу перестройки. Экономические и политические реформы не были предопределены днем закрытия Олимпиады. Масса различных причин – от геронтологических до политэкономических – могла отодвинуть начало перестройки даже не на 5, а на 25 или 45 лет. И все же, после того как пролилась слеза надежды, наш мир стал существенно иным. Обычно, когда ищут объективные причины наметившегося в начале 1980‑х годов поворота, называют гонку вооружений [Брутенц 2005: 47] и падение мировых цен на нефть [Гайдар 2005: 344]. И впрямь, нефтяной фактор повлиял на царящие в умах элиты настроения. Но с высоты сегодняшних знаний вряд ли можно говорить, что энергоносители имели решающее значение. Нехватка нефтедолларов означала снижение возможностей снабжения дефицитом и падение популярности вождей. Для демократии такое положение дел опасно. Но было ли оно опасно для тоталитарной системы? Какое-то время мы полагали, будто опасность существует. Мнение это покоилось на изучении революционного прошлого страны, на страхе перед русским бунтом – бессмысленным и беспощадным. Однако в 1990‑х годах народ поразил своей терпеливостью и даже индифферентностью. Оказалось, что бунт – это явно из другой истории. Падение жизненного уровня – не повод для революций. Так можем ли мы, глядя на те времена, сказать, что лишь нехватка нефтедолларов определяла наступление перестройки? Она, конечно, многое определяла, но была скорее дополнительным аргументом для тех, кто по иным причинам стремился к преобразованиям. Примерно то же можно сказать и об обострении гонки вооружений. Можно вспомнить, что Сталин не устраивал перестроек. Напротив, лишь туже затягивал гайки. Вся страна могла голодать, когда собирались средства на строительство военных объектов. И ничего – народ терпел. Потерпел бы, очевидно, и в новые времена, если бы власть вновь решила закрутить гайки ради укрепления обороноспособности. Но этого не произошло, поскольку ни народ, ни элита уже не хотели сохранять старую систему.

В конце ХX века, по сути, повторилась история середины XIX столетия, когда крепостное право отменили не по экономическим причинам, а потому, что оно уже всех достало. Характеризуя ситуацию той эпохи, историк Борис Миронов отмечает: «…время для отмены частновладельческого крепостного права наступило в конце 1850‑х гг., когда общественное мнение склонилось к мысли о несовместимости крепостного права с духом времени» [Миронов 2003: 408]. Такой же получился парадокс и в конце брежневской эпохи. Ментально советская система отторгалась практически всеми. Семидесятники, в частности, не видели в ней смысла. Они не считали ее легитимной. И хотя разные люди ждали разных преобразований, все готовы были отряхнуть со своих ног прах убогих кумиров – престарелых вождей, с трудом держащихся на ногах. Коммунистическая идея медленно умирала, сохраняя свою жизненную силу скорее не столько среди партноменклатуры, сколько в рядах отдельных воодушевленных идеями революции романтиков-шестидесятников.

Трансформация должна была пойти в ту сторону, при которой номенклатура может легитимировать свое право на собственность, а широкие массы могут приобретать нужные товары. При этом демократия не стала соблазном ни для верхов, ни для низов. Никто не знал, зачем она нужна. «Выезжайте за ворота и не бойтесь поворота», – пела «Машина времени» как раз тогда, когда над стадионом «Лужники» уносился в небо олимпийский Мишка. Чуть позже «Аквариум» стал чертить контуры золотого града. И наконец, «Кино» однозначно сформулировало: «Мы ждем перемен». Семидесятники высказались. Но град затем построили скорее позолоченный, чем золотой. Красивый снаружи, но гнилой внутри.

Провал «аристократии духа»

Могла ли советская эпоха закончиться в годы правления Юрия Андропова, которого многие считают реформатором? Это был совсем иной человеческий тип, нежели Брежнев. Любивший власть, а отнюдь не блага, с ней связанные, легендарный глава КГБ определенно стремился к переустройству СССР. Правил страной он лишь 15 месяцев, а реально (из‑за плохого здоровья) гораздо меньше. Можно сказать, почти и не правил, а потому о сути декларированного, но не осуществленного андроповского курса преобразований до сих пор ведутся ожесточенные споры.

Сочетаются ли вообще КГБ и реформы? Любопытно, что сам Андропов как-то по случаю лаконично (да еще и в стихотворной форме) ответил на вопрос о том, чем для него является госбезопасность: «Известно: многим Ка Гэ Бе, // Как говорят, „не по губе“. // И я работать в этот дом // Пошел, наверное б, с трудом, // Когда бы не случился впрок // Венгерский горестный урок, // Когда я начал понимать, // Что Правду должно защищать // Не только словом и пером, // Но, если надо, – топором» [Бовин 2003: 245–246]. Андропов был послом СССР в Будапеште в 1956 году, а потому не мог преодолеть «венгерского синдрома». Если Брежнев, навоевавшийся по уши в суровые годы Великой Отечественной, активно налегал на миротворчество, то для Андропова, находившегося во время войны в тылу [Минутко 2004: 74–75], главным жизненным шоком стали революционные действия народных масс. В Венгрии он серьезно столкнулся с опасностью. И с тех пор этот своеобразный «наследник идей Октября» никаких революций не переносил. Он твердил: «Вы не представляете себе, что это такое – стотысячные толпы, никем не контролируемые, выходят на улицы» [там же: 105], а потому все время контролировал, чтобы никто на улицы не выходил.

В итоге все реформаторские порывы Андропова принимали своеобразные формы. Его приход к власти запомнился внезапными уличными