Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

233, 258, 279; Новиков 2006: 166]. Высоцкий, однако, не стал прагматиком и даже не смог совладать со своей натурой. Безудержно пил и умер от наркотиков. Семидесятник Андрей Макаревич* (1953 г. р.) оказался более прагматичен. В юности он своими стихами глумился над советской пропагандой, но к началу 1980‑х годов его группа «Машина времени» сделала шаг из андеграунда на официальную эстраду, стала собирать большие залы, полные стадионы и даже снялась в фильме «Душа» с кумиром конформистской советской эстрады Софией Ротару. За это «Машина времени» оказалась осуждена «прогрессивной рокерской общественностью», однако добилась главного. Ей удалось пройти между Сциллой антисоветчины и Харибдой попсово-комсомольского конформизма, которым отличались санкционированные властью ансамбли. В итоге даже такие песни «Машины», как «Я с детства выбрал верный путь», «Битва с дураками» или «Марионетки», были более-менее легализованы, хотя каждый слушатель воспринимал их как «портреты» советских вождей, партийных активистов и туповатых обывателей [Макаревич 2007: 192–201; Житинский 2009: 199; Марголис 2009: 19, 95, 136; Рыбин 2001: 26]. Иногда на «Машину» сильно наезжали, как, например, в разносной статье «Комсомольской правды» «Рагу из синей птицы». Но официальный статус в сочетании с неофициальной любовью миллионов советских граждан (среди которых был молодой Анатолий Чубайс) позволяли отбиваться [Колесников 2008: 46–48].

Не существовало никакого «поколения дворников и сторожей». В дворники и сторожа уходили маргиналы, тогда как поколение в целом исповедовало прямо противоположную идеологию. Музыканты-семидесятники сделали успешную карьеру под модным на закате СССР лейблом «нонконформизма». Пишется все это не для того, чтобы принизить кумиров поколения, а для того, чтобы понять их. Эти ребята не витали в облаках, умели трудиться и умели обращать каждый момент жизни к своей выгоде. Если не удавалось добиться успеха в творчестве, они прагматично переходили в иные сферы и добивались успеха там. Например, Олег Валинский, начинавший играть с Цоем и Рыбиным, к 2009 году занял пост первого заместителя начальника Октябрьской железной дороги [Житинский 2009: 87–101]. Трудно представить себе более приземленную карьеру.

Алексей Рыбин сказал о Цое: «Витька не был поклонником так называемой теории „зажженного факела“, основное положение которой сводится к тому, что, если у человека есть „божий дар“, так ему и учиться не надо <…> Витька был упорным и трудолюбивым человеком» [Рыбин 2001: 105]. А вот оценка писателя Александра Житинского: «В каждом деле, которым занимался, он находил хоть чуточку кайфа. А кайф состоял в том, чтобы сказать себе: „я умею это делать хорошо“» [Житинский 2009: 285]. Эти слова можно отнести ко многим из поколения Цоя.

Рок-музыка стала мифом, маскировавшим суть выросшего на ней поколения. Рок ассоциируется у нас со свободой, протестом, длинными волосами и ободранными джинсами, с нонконформизмом, со стремлением разрушить Систему. «В рок-н-ролле Элвиса и в балладах „Битлз“ мы открывали больше смысла, чем во всех тех статьях Ленина, которые сыпались на нас в школах и институтах» [Рыбин 2001: 64]. Но «большинство советских любителей и слушателей рок-музыки не воспринимало ее как что-то однозначно буржуазное или антисоветское. <…> Можно было слушать западный рок и ненавидеть КПСС, а можно было, напротив, активно участвовать в комсомольской или партийной жизни» [Юрчак 2014: 333]. Многие собеседники дали мне понять, что рок не оказал на их формирование значительного воздействия. Сергей Васильев говорил, что вообще узнал о нем довольно поздно и предпочитал авторскую песню [Васильев С. Интервью]. Дмитрий Панкин любил скорее французский шансон [Панкин. Интервью]. Алексей Кудрин, напротив, рок любил и сам играл в самодеятельном ансамбле, но однозначно отрицал связь музыки с политическими взглядами [Кудрин. Интервью]. Виктор Резунков подчеркивал, что воспринимал рок как песни о любви и именно любовь делала Запад привлекательным [Резунков. Интервью]. Большой поклонник рока Даниил Коцюбинский лаконично отметил: «Поколение было конформистским: любило рок, но хотело, чтоб перемены за него осуществили другие» [Коцюбинский. Интервью]. А Илья Южанов, узнав, что мы с ним будем говорить о семидесятниках, начал беседу емкой фразой: «Наше поколение живо, пока жив Андрей Макаревич*» [Южанов. Интервью].

Глава 4. Рождение семидесятников

Семидесятники появились на свет благодаря целому комплексу обстоятельств – политических и экономических, семейных и бытовых, далеких и близких. Они «вылупились» как из того, что регулярно смотрели по телевизору, так и из того, что могли пощупать руками. Они произрастали, защищаясь от неблагоприятных для жизни условий и усиленно усваивая условия, способствовавшие развитию. Будь эти условия иными, иным бы стало и поколение, формировавшееся в «долгие семидесятые». Но ничего иного нам было не дано.

Брежнев сошел с ума!

Утром 23 августа 1968 года Зденек Млынарж – один из лидеров Пражской весны – ехал по улицам занятого советскими войсками города и наблюдал, как простые чехи реагировали на происходящее. Стены домов были заклеены плакатами. Повсюду раздавали листовки. Изображения флагов и гербов Чехословакии украшали витрины. Национальные символы можно было видеть даже на отворотах костюмов пражан. Лозунги чаще всего провозглашали независимость. Во многих случаях тексты выражали доверие свергнутым накануне лидерам государства. А рядом размещались призывы: «Убирайтесь домой!» или «Иваны – go home». Вместо разбитых дорожных указателей, которые могли бы помочь солдатам сориентироваться в незнакомом городе, люди писали что-то вроде «Москва – 2000 км» с явным намеком на то, куда следует отправляться непрошеным гостям. Но самый яркий призыв звучал так: «Ленин, проснись, Брежнев сошел с ума!» Интересно, что этот лозунг выражал не только недовольство оккупацией, но и социалистические устремления лидеров Пражской весны. В тот момент лишь около 5% чехов и словаков стремились к капитализму. До 90% населения хотело социализма с человеческим лицом, а потому апеллировало к Ленину, который оставался высшим авторитетом при построении светлого общества. Кстати, и Александра Дубчека в стране так обожали, поскольку он был верующим коммунистом и убежденным марксистом-ленинцем [Курлански 2008: 348; Млынарж 1992: 129, 135, 215–216; Шик 1991: 287].

Значение Пражской весны выходило далеко за пределы маленькой Чехословакии. Советская тоталитарная модель к тому времени перестала устраивать многих интеллектуалов. Слишком уж очевидны стали издержки отхода от демократии ради построения светлого будущего. Но разочарование в избранной советскими властями политической форме социализма не означало разочарования в самой социалистической идее. Возник вопрос: можно ли совместить хорошее с лучшим? Можно ли обойтись без эксплуатации, без частной собственности, без расслоения общества, но при этом жить не в казарменной системе, а в социалистической демократии? Более того, можно ли сделать нашу систему демократичнее буржуазной? Так случилось, что ответ на принципиальный для эпохи вопрос решилась дать весной 1968 года маленькая Чехословакия. Идейный центр человечества на короткое время оказался не в Париже, Лондоне или Москве, а в Праге. Именно здесь от теорий начали переходить к практике построения социализма с человеческим лицом. Начали… Но закончить не успели. Советское руководство решило эксперимент прикрыть. Испугалось, что вслед за Чехословакией захочет человеческого лица и СССР. А кроме того, обиделось на пренебрежение, демонстрируемое «старшему брату». Ну как, например, можно было реагировать на блюда из меню одной придорожной корчмы: «Печень Яноша Кадара, ребрышки Леонида Брежнева, мозги Вальтера Ульбрихта, язык Владислава Гомулки, яйца Тодора Живкова» [Бовин 2003: 173]? Досталось как нашему партийному лидеру, так и венгерскому, немецкому, польскому… А в отношении болгарского вождя строка из «меню» выглядела оскорбительно.

Словом, танки раскатали социализм с человеческим лицом и установили в Праге такую же модель, какая существовала в СССР. Сегодня, спустя много лет после тех событий, мы знаем, что это