Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

заложил еще крутые виражи на катере [Суходрев 2008: 306, 324]. Привычки «новых русских» из поколения семидесятников формировались, как видим, задолго до появления в нашей стране самих «новых русских». И это не случайно: сталинское поколение, вознесшееся на быстрых социальных лифтах, любило не идеи коммунизма, а блага, связанные с карьерой.

Даже мелочами Ильич не брезговал. На даче в Завидово у него имелся большой письменный стол. Брежнев любил выдвигать время от времени какой-нибудь ящик, где хранились подношения – часы, перстни, запонки. Он с явным удовольствием все это перебирал и демонстрировал своему гостю, комментируя каждую вещицу: «Вот видишь, ты не думай, что это пустая побрякушка. Этот перстень мне подарил товарищ Алиев» [Черкасов 2004: 455].

И конечно же, Брежнев обожал всевозможные знаки отличия. Даже Хинштейн согласился, что половина наград – форменное бесстыдство [Хинштейн 2011: 332]. На груди генсека под конец жизни уже не хватало места для орденов и медалей, причем не только Советского Союза, но и всех тех стран, которые хотели выслужиться перед «старшим братом». Как только носил старик такую тяжесть!

Работать при этом Брежнев не сильно стремился. Однажды пожаловался своему переводчику: «Да-а, ну и коллеги у меня: кто в отпуск, кто еще куда-а… А ты сиди один, дядя Леня, и мудохайся…» [Суходрев 2008: 326]

Словом, Брежнев любил все то, что впоследствии стало атрибутами «новых русских» из поколения семидесятников – эдаких жизнелюбов-середнячков, не претендующих на превращение в олигархов. Возможно, в другое время и в других обстоятельствах он не прочь был бы проехаться по миру – не с познавательной целью, а так… развеяться. Но у советских вождей, тем более столь высокого ранга, поездки для расслабления за рубеж были не приняты. В итоге отдыхал Брежнев, как и прочие лидеры страны, в «тяжких условиях» элитной госдачи, где вынужден был ограничиваться просмотром «Альманаха кинопутешествий» и фильмов о природе, о зверюшках [Арбатов 2002: 352]. Боевики, кстати, не слишком его привлекали. Добрый был дедушка, порой даже сентиментальный.

Конечно, кроме чад, домочадцев и партийных аппаратчиков разных мастей в советском обществе имелся еще народ. Но его Брежнев видел лишь два раза в год по большим рабоче-крестьянским праздникам. Да и то лишь с трибуны мавзолея, мимо которого проходили нестройными рядами демонстранты, выражавшие по приказу начальства безудержную любовь к власти. Брежнев смотрел сверху на имитацию народного обожания, и люди, наверное, сливались для него в безликую толпу, над которой отдельными доминантами возвышались его собственные портреты. Чаяния народные оставались для генсека трудноуловимыми, а потому таким народом вполне можно было пренебречь.

Семидесятники прекрасно чувствовали на себе откровенное пренебрежение партийно-государственных верхов. Меньшая их часть готова была аплодировать системе, если откровенный подхалимаж способствовал успешному продвижению по карьерной лестнице. Большая же часть поколения просто безмолвствовала, как задуренный боярскими интригами пушкинский народ из «Бориса Годунова». Однако при этом семидесятники воспринимали образ жизни правителей, о котором бродила молва, как единственную истинную ценность в рассыпающейся на глазах коммунистической системе. Американский наблюдатель, который в 1972–1976 годах учился в Москве, обнаружил в студенческой среде (и в целом в «среднем классе») нарастание пессимистических настроений насчет перспектив социального строя в целом и экономики СССР в частности. Еще в 1960‑х годах, по его оценке, подобного пессимизма не наблюдалось [Bushnell 1980: 179–199].

Двубровый орел

В июне 1979 года на переговорах Брежнева с президентом США произошел кошмарный случай, который при неблагоприятном стечении обстоятельств мог бы перевернуть ход советской истории. Во время встречи с Джимми Картером Леонид Ильич чудом остался жив. Нет-нет, на Брежнева не покушались коварные агенты ЦРУ. И вообще, никто лично не хотел ему зла. Советский лидер чуть не погубил себя сам во время торжественного приема. В бокале у него плескалось виски со льдом, но больной, а потому уже туго соображавший Брежнев решил, видимо, что там – привычная водочка. И «хлопнул рюмашку» залпом. В итоге кусок льда застрял в горле. Переводчик Виктор Суходрев, «присматривавший» за стариком, не знал, как выйти из этой кошмарной ситуации. Генсек отчаянно давился и вот-вот мог совсем задохнуться. Но подбежать и хлопнуть его по спине Суходрев не мог: все происходило на глазах Картера [Суходрев 2008: 366].

К счастью, лед сам вышел из горла. Брежнев прожил после этого еще три года. А если б скончался в 1979 году, когда живы были Алексей Косыгин и Михаил Суслов, вряд ли следующим лидером стал бы Юрий Андропов. Более того, возможно при новом генсеке Андропов вообще был бы оттеснен и не смог бы возвысить своего протеже Михаила Горбачева. Не было бы, глядишь, перестройки… Впрочем, не будем фантазировать. Важно лишь следующее: мир увидел, что во главе СССР стоит больной человек, неспособный даже о себе самом позаботиться, не то что об огромной стране. Случай с кусочком льда был самым драматичным, но всего лишь одним из многих, произошедших на глазах у Картера.

Зачитать речь по заготовленной спичрайтерами бумажке Брежнев обычно мог. Но в ходе переговоров приходилось не только излагать выработанную советскими дипломатами позицию, но еще и реагировать на позицию другой стороны. Для того чтобы не выглядеть совсем позорно, советская сторона подготовила десяток листков с возможными вариантами ответов. Листки эти держал при себе Суходрев и выдавал Брежневу в соответствии с реакцией Картера. Генсек в такой ситуации продолжал зачитывать чужой текст, не утруждая больную голову размышлениями. Поскольку это происходило на глазах у американцев, маразматическое состояние Брежнева становилось очевидным. Но самым страшным оказалось то, что Ильич не мог даже сымитировать дееспособность. При ответе на один вопрос потребовалось зачитать лишь часть заготовленного материала. Переводчик быстро вычеркнул лишнее. Но для несчастного главы государства эта комбинация оказалась сложной. Прочтя вслух положенное, он вдруг на глазах у Картера спросил Суходрева: «А что, вторую половину не надо читать?» [Суходрев 2008: 361]

Как-то раз министры Андрей Громыко и Дмитрий Устинов поспорили о том, расцелуются ли Картер с Брежневым [Громыко 1990: 315]. Те и впрямь расцеловались, но Леонид Ильич в этом акте миролюбия оказался пассивной стороной. Он не ждал от Картера подобной активности и постфактум просил переводчика «утвердить» свой сомнительный поступок: «Витя, а ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…» [Суходрев 2008: 371]. Президент США прекрасно видел, что происходит с советским лидером. Картер не пытался использовать убогость партнера в собственных целях, но иногда мог сыронизировать. Прощаясь с Суходревом, он добродушно сказал: «Виктор, приезжайте снова к нам в Штаты и привозите своего президента» [там же: 371].

Репутация СССР на мировой арене упала. Понятно, что нашей страны боялись, как боятся сумасшедшего, обладающего оружием. Кто знает, куда могут люди, возглавляемые больным человеком, внезапно зафитилить ракеты. Но уважения к власти, символизируемой Брежневым, ни на Западе, ни даже на Юге не было. Не было даже возможности вести с этой властью серьезные дела. Откровеннее всего на этот счет высказался египетский президент Анвар Садат. «С советскими лидерами, – отметил он в 1975 году, – невозможно иметь дело, они отдыхают по три месяца в Крыму, а потом еще полтора месяца отдыхают от отдыха». «Беда, что это, увы, правда», – записал в своем дневнике Черняев [Черняев 2008: 167].

Печальная эволюция работоспособности Брежнева прослеживается и по его собственным «Рабочим и дневниковым записям». Если до середины 1970‑х годов это действительно рабочие записи, то затем Брежнев в основном фиксировал лишь то, с кем говорил, кому звонил, кого принимал. Содержание разговоров из записей ушло: видимо, потому, что сам