Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

их автор уже плохо понимал суть работы. Зато он постоянно описывал нерабочую жизнь: когда стриг ногти, брился, мыл голову, делал массаж, плавал, охотился, проходил медицинские процедуры, обедал. Брежнев фиксировал «показатели» этой жизни, начиная с артериального давления и заканчивая числом охотничьих трофеев [Брежнев 2016].

Другие лидеры были не лучше по своему состоянию. Вот запись Черняева (январь 1977 года). Заседание Политбюро проводится в половинном составе: «Громыко хватил инфаркт, Андропов болеет уже два месяца. Мазуров вышел, но не тянет. Подгорный опять слег. У Черненко осложнение на легкие после гриппа. Капитонов вчера попал в больницу. Суслов все-таки основательно заболел, хотя крепился несколько недель. Соломенцев тоже давно болен» [Черняев 2008: 262].

Партократы стремительно старели и, соответственно, болели. Если в 1952 году средний возраст членов ЦК КПСС составлял 48 лет, то в 1961 году – уже 53 года, в 1971‑м – 58 лет, а в 1981‑м – целых 63 года [Daniels 1989: 101]. Еще хуже обстояло дело на самой верхотуре советской иерархической лестницы – в правительстве. Из 68 членов Совета министров, работавших в 1966 году, лишь 18 были отправлены на пенсию или переведены на другую работу к весне 1980 года. И это несмотря на то, что их средний возраст достиг 70 лет [Hough 1980: 73]. Средний возраст членов Политбюро ЦК КПСС в 1981 году (перед смертью Брежнева) тоже составлял 70 лет. Зарубежные эксперты откровенно называли период с 1975 по 1985 год эпохой геронтократического правления Советским Союзом [Resheter 1989: 107–109].

Простые люди, в том числе подраставшие семидесятники, не знали этих деталей, поскольку никто им о реальном состоянии здоровья правителей не сообщал. Но достаточно было взглянуть на старых людей, с трудом выстаивавших по праздникам свою «вахту» на трибуне мавзолея, как в общих чертах все становилось ясно. А относительно Брежнева, который вынужден был прилюдно выступать, уж точно не имелось секретов. Тем, кто смотрел телевизор на рубеже 1970–1980‑х годов, престарелый генсек запомнился в основном ужасной дикцией, вызванной болезнями, и сильно разросшимися бровями. Последняя деталь даже нашла отражение в анекдоте: появится, мол, новый герб СССР – двубровый орел [Мельниченко 2014: 269]. Выносить речи Брежнева телезрителям было тяжело. Зрелище получалось трагикомическое. Один глубоко верующий баптист в беседе с друзьями, которых намеревался обратить в свою веру, нарисовал такую картину: «Хорошие вы ребята, а вот неверующие, в ад попадете. А в аду никаких сковородок – только газета „Правда“ и телевизор, по которому все время Брежнев выступает, и ни кофе, ни чаю» [Ронкин 2003: 259].

В 1974 году Ильич уже плотно сидел на транквилизаторах [Савин, Дённингхаус 2024: 621]. Больной Брежнев утратил всю свою былую живость. Он занудно читал по бумажке бессодержательные тексты и при этом сам не всегда понимал, о чем идет речь. Примерно с середины 1970‑х годов Брежнев был уже не в ладах с собственным сознанием из‑за букета тяжелых болезней. Об этом рассказывает кремлевский врач Евгений Чазов. Он полагает, что медсестра Н., которую больной Брежнев особенно сильно любил, оказывала на положение дел столь сильное воздействие, что стала одной из важнейших причин развала советской системы. Скорее всего, врач все же преувеличивает роль медсестры в истории, но то, что на несчастного, плохо соображавшего Брежнева мог повлиять человек, имевший к нему доступ, трудно оспаривать. По свидетельству Чазова, в конце 1970‑х годов один из советников генсека мотивировал выход из аналитической группы тем, что «не может работать, если внешнюю политику определяет Галя Дорошина». Эта женщина привозила Брежневу на дачу документы из ЦК и пальцем показывала, где следует поставить подпись. Конечно, она не определяла политику страны, но, как ни печально, глава ядерной сверхдержавы подписывал лишь то, на что указывал ее палец [Чазов 1992: 88, 117]. По свидетельству сотрудника ЦК Вадима Печенева, Дорошина была для Брежнева чем-то вроде няньки. «Она порой „переводила“ ему сказанное (с русского на русский) на „читках“ (либо на просмотрах кинофильмов) – видимо, он плохо слышал иногда, хотя все читали тексты громкими голосами» [Печенев 1991: 34].

Обилие таких фактов не мешает некоторым авторам утверждать, будто Брежнев был одним из самых искусных мастеров политической игры, причем не только в 1960‑х годах, но даже в последние годы [Thatcher 2002: 32]. Увы, Леонид Ильич чисто по медицинским показателям не мог умело манипулировать соратниками, и те, кто имел с ним дело, прекрасно это понимали.

Первую половину 1980‑х остряки прозвали пятилеткой похорон правительства. Немощные геронтократы уходили из жизни один за другим. Косыгин… Суслов… Брежнев… Устинов… Андропов… Черненко… Болезни каждого лидера власть пыталась маскировать, но делала это неумело. Когда умирал Андропов, пропаганда долго опровергала слухи о его смертельной болезни и твердила всего лишь о простуде вождя. Но ни Запад, ни СССР обмануть не удавалось. Наш черный юмор породил тогда анекдот. Сыну Андропова направлена телеграмма: «Срочно приезжай. Твой отец окончательно простыл». А французская газета «Фигаро» за месяц до кончины генсека опубликовала «кощунственную карикатуру, изображавшую бравого генерала, который, приставив микрофон к открытой могиле, говорит, обращаясь к журналистам: „Товарищ Андропов будет счастлив лично опровергнуть эти сплетни“» [Андреотти 1989: 193, 195].

Конец Брежнева был символичным. Однажды, когда престарелый генсек посещал завод, производящий космические корабли, на него упал помост с людьми, забравшимися взглянуть на явление вождя народу [Млечин 2005: 511]. Брежнев выжил каким-то чудом. Отделался ободранным ухом и переломом ключицы. Но через полгода все же скончался. Возможно, полученный шок ускорил кончину.

Символичная вышла история. Ракеты наша экономика делать могла, но соорудить приличную деревянную площадку оказалась не способна даже к визиту вождя. Семидесятники этой истории не знали, но в целом все видели и понимали. Геронтократический эпилог печальной повести о построении коммунизма в СССР серьезно повлиял на традиционный российский конфликт общества и власти. К началу 1980‑х годов он достиг, наверное, не меньшего накала, чем при последних днях династии Романовых. Новому поколению трудно было идентифицировать себя со страной, возглавляемой жалкими вождями. Конечно, как в любом поколении, кто-то из молодых людей больше любил Родину, кто-то – меньше, но в целом патриотизм у семидесятников не был доминирующим чувством. И это накладывалось на такие свойственные поколению черты, как прагматизм, неверие в высокие слова и стремление к достижимым целям.

Один из моих собеседников Антон Губанков (1965 г. р.) в детстве был председателем пионерской дружины школы. Он признавал, что испытывал чувство гордости, когда во главе этой дружины шел по Дворцовой площади в День пионерии (19 мая). Он отмечал, что многих охватывал восторг, если вдруг большой стадион начинал петь «Наша Родина – революция». Рассказ Губанкова о единении на демонстрации как будто списан с романа Веры Кетлинской «Здравствуй, молодость» о юношах и девушках 1920‑х, но я полагаю, что Антон не цитировал, а искренне излагал собственные чувства. «В 12 лет, – говорил он, – я испытывал чувство комфорта оттого, что живу в великой стране. Коллективные камлания, знамена, красные галстуки, полувоенная символика, братство у костра в пионерском лагере возбуждающе действовали на советских мальчиков». Однако все это, по оценке Губанкова, было эффективно лишь до того, как на экранах стал появляться трясущийся Брежнев. Повзрослев и поднявшись в иерархии до уровня секретаря комитета ВЛКСМ школы, а затем филфака Ленгосуниверситета, Антон стал глядеть на происходящее иначе: «Моя артистичность позволяла воспринимать комсомольскую риторику как игру» [Губанков. Интервью]. Губанков был ярким, творческим человеком и трагически погиб в 2016 году в авиакатастрофе вместе с группой артистов, вылетавших на авиабазу в Сирию.