Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

решение оказало значительно большее воздействие на сам Советский Союз, чем на Чехословакию. Почему? Да потому, что чехам и словакам решить проблему 1968 года оказалось проще, чем нам. Отрезать их танками от европейских идейных веяний было уже невозможно. Культурные связи с Западом оказались слишком сильны, даже несмотря на железный занавес, опущенный на границе. Социалистическое общество хотело перемен, и, как только в 1989 году хватка «старшего брата» ослабла, бархатные революции прокатились по всем «младшим», не исключая Чехословакии. У нас же вышло иначе. «Холодное лето 1968 года» подморозило страну. В тот год переломилась судьба моего поколения. Или, точнее, жизнь семидесятников тогда определилась как жизнь, принципиально отличная от шестидесятнической. И это было важнейшим последствием Пражской весны для Советского Союза.

25 августа, через два дня после того, как Млынарж увидел покоренную силой, но морально не подавленную Прагу, в Москве на Красной площади семь человек внезапно развернули плакаты в поддержку Чехословакии. Один из них гласил: «За вашу и нашу свободу» [Алексеева 2006: 227–228]. Скрутили демонстрантов мгновенно. Не понадобилось для этого ни танков, ни даже пистолетов. О том, что кто-то где-то выражал свой протест, никто из граждан огромной страны даже не узнал. За исключением тех, кто имел обыкновение слушать тайком зарубежные радиостанции. Во всяком случае, я узнал об этой истории лишь много лет спустя – в эпоху горбачевской перестройки, когда появился доступ к закрытой от простых граждан информации. А ведь тот день, 25 августа 1968 года, коренным образом изменил мою жизнь. Если б не танки на улицах Праги и не связанные с этим репрессии в СССР, я мог бы вырасти совершенно другим человеком. И совершенно другими людьми стали бы миллионы моих ровесников…

Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Дело, конечно же, не в одном дне. И все же… Насколько велика роль символов в нашей жизни! С недавних пор я думаю о том, что делал в 12 часов дня 25 августа 1968 года, когда семь человек вышли на Красную площадь. Не правда ль, диковинный вопрос для парня, родившегося в шестьдесят первом? Как может помнить семилетний мальчишка детали столь давней эпохи? Мог ли вообще я думать тогда о чем-то ином, кроме того, что через неделю отправлюсь в школу? В первый раз в первый класс. В серой кургузенькой форме, которую так удобно извалять на переменах, катаясь по полу, поскольку пыли на ней не видно. Но, странное дело, все чаще и чаще я начинаю размышлять о том удивительном дне, когда в моей жизни вроде бы не произошло ровным счетом ничего и в то же время произошло столь многое. Интересное это чувство – вспоминать прошлое и думать: вот ты идешь по улице с кем-то из взрослых, такой маленький и глупый, не знающий еще ничего ни о политике, ни о Брежневе, ни о социализме с человеческим лицом, ни о Чехословакии с Прагой и Дубчеком, ни о людях, вышедших на площадь в конце лета за Пражскую весну. Ты тихо идешь, а вокруг творится история.

Прошел день-другой. Ты все так же готовишься к школе, готовишься к новым впечатлениям, готовишься к будущей жизни. А жизнь переменилась коренным образом. И о значимости этих нескольких дней ты узнаешь лишь много лет спустя, когда перестанешь быть маленьким и глупым.

Кстати, о том, как прошло утро 25 августа, я могу вспомнить более-менее точно. Если, конечно, в тот день не было дождя. Поскольку в дождь мне приходилось сидеть дома. А при хорошей погоде я гулял в Екатерининском парке Царского села с дядей Гришей – родным братом моего деда, одиноким холостяком 73 лет, для которого внучатый племянник был тогда единственным объектом заботы.

Много лет они жили втроем. Дедушка Лева, бабушка Соня и дядя Гриша, так и не обзаведшийся за долгие годы собственной семьей. Или, точнее, обзаведшийся лишь в глубокой старости, через несколько лет после событий, о которых я сейчас веду речь. В один прекрасный миг он вдруг нашел себе одинокую старушку. Затем расстался с семьей брата, вызвав тем самым гнев бабушки Сони, глубоко возмущенной легкомысленным поведением близкого родственника, и переехал к жене – в крохотную двухкомнатную дворницкую на Коломенской, то есть, по сути дела, в отдельную квартиру из коммуналки. В таких питерских дворницких по сей день живут люди, не имеющие к уборке дворов никакого отношения. Бог знает, как и когда получали они эту жилплощадь. Бог знает, как и когда обосновалась там «молодая», уведшая дедушкиного брата из-под строгой бабушкиной опеки. Но в шестьдесят восьмом дядя Гриша еще оставался в коммуналке, где занимал одну из двух смежных комнат – маленькую. В большой же – жили дедушка с бабушкой, а также я (естественно, лишь в те дни, когда гостил у них на канале Грибоедова). Летом же все трое выбирались «на дачу». Они снимали квартирку в Пушкине – бывшем Царском селе. В «селе» воздух был посвежее, чем на канале, а главное – появлялась возможность гулять в парках. В таких тихих прогулках, сменявших трехмесячное летнее буйство мальчишечьей компании, проходила последняя неделя августа. Мы не ходили по музеям, для этого я был слишком мал. Лицей и дворцы остались в памяти лишь обрамлением прогулок, лишь неким культурным фоном для медленного движения по парковым дорожкам – как правило, к одной цели, к скульптуре «Девушка с кувшином». С разбитым кувшином, из которого бесконечной струей течет по камням ледяная вода.

«Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила. // Дева печально сидит, праздный держа черепок. // Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой; // Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит». Тогда я не знал этих строк Пушкина, как не знал событий Пражской весны и событий, случившихся на Красной площади. Но ныне мне представляется, что судьба не случайно водила меня в те дни к «урне разбитой». Она ведь разбилась, как те надежды на социализм с человеческим лицом, что были у детей ХХ съезда, у поколения шестидесятников, у поколения тех, кто жил мечтами и во что-то великое еще верил. На смену шестидесятникам пришли мы – семидесятники, люди, отучившиеся мечтать и приучившиеся к спокойной, методичной работе, нацеленной не на построение светлого будущего: не на фантазии, вряд ли способные осуществиться в реальной жизни, а на конкретный практический результат, достижимый в обозримой перспективе.

Оттепель не сменилась жестокими морозами всего лишь за пять августовских дней 1968 года. К «перемене климата» система шла долго. До какого-то времени сохранялась надежда, что она способна совершенствоваться. И, соответственно, молодые люди вступали во взрослую жизнь с надеждой на перемены. Но после подавления Пражской весны надежд не осталось. «Невозможность социализма с человеческим лицом станет ясной в 1968 году», – констатировал экономист, основательно изучавший этот социализм [Васильев 2015: 17].

По иронии судьбы именно в августе шестьдесят восьмого известный советский писатель-фантаст Иван Ефремов завершил работу над романом «Час быка», в котором рисуется картина идеального коммунистического общества. Коммунизма с таким мощным человеческим лицом, которое видно аж на далеких планетах. Пожалуй, это была последняя великая мечта подобного рода. После фантаста Ефремова подобным образом уже никто не фантазировал.

Монте-Козло

Расул Гамзатов был одним из самых успешных и обласканных властью поэтов Советского Союза. Казалось бы, его все в этой системе должно было устраивать. И вдруг он разразился стихотворением «Аплодисменты», в котором с грустью поведал о том, что представляло собой на самом деле восторженное почитание обществом своих правителей: «Я хлопал, я стучал ногами об пол, // И по нужде, и по охоте всласть. // Мне кажется: я молодость прохлопал // Или ее значительную часть». «Старшие товарищи» прохлопали свою молодость на глазах у семидесятников, и те, естественно, должны были извлечь из этого определенные уроки. Трезво осознавая,