Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

легитимизировало буржуазный (может, лучше даже сказать – бюргерский!) образ жизни во всех его проявлениях. Кроме того, средний советский человек в 1970‑х уже догадывался, что этот образ жизни давно является достоянием многих представителей номенклатуры. Единственное, что в тот момент еще стояло на антибуржуазных позициях, – это официальная идеология. Однако она была очень слаба. Она делалась людьми, которые сами нисколько в нее не верили. Она являлась чем-то вроде чемодана без ручки: нести уже неудобно, а выбросить еще жалко.

Формирование образа жизни в «Мгновениях» имело столь большое значение, что находки фильма стали тиражироваться другими режиссерами. Шпионский сюжет уже в середине 1970‑х годов был развит в фильме «Вариант „Омега“» с Олегом Далем. И вновь – особняк, вновь уютно потрескивающий камин, вновь интеллектуальное соперничество героев. Плюс – обаяние старого, буржуазного Таллинна. Чуть позже появился еще один интеллектуальный шпионский фильм «Где ты был, Одиссей?» с Донатасом Банионисом. Там действие происходит аж в самом Париже. Правда, широкой известности «Одиссей» не получил. Может, Парижа в нем показали мало?

Зато «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» на рубеже 1970–1980‑х годов чуть не затмили славу самих «Мгновений». Вместо шпионской интриги здесь появилась детективная. А так – все то же: блестящие актеры (Василий Ливанов, Виталий Соломин, Олег Янковский, Никита Михалков), запоминающаяся музыка… И самое главное – иной образ жизни: буржуазный стиль в сочетании с явными деловыми достоинствами. «Холмс и Ватсон» оказались более английскими, чем сама Англия. Когда в конце 1990‑х годов я попал в Лондон на Бейкер-стрит, то был разочарован ее обыденностью. Как и сам режиссер Игорь Масленников: Бейкер-стрит встретила его «типичными блочными пятиэтажками» [Масленников 2007: 161]. А в фильме все выглядит иначе. Узкая, извилистая улочка, вышедшая как будто из сказки. Мощенный плиточкой тротуар. Невысокие симпатичные домики. Вход в квартиры прямо с улицы – через отдельную дверь. Внутри снова камин – непременный атрибут буржуазности. И режиссерская находка: на фоне огня – графинчик хереса с двумя бокалами, в которых переливается янтарная жидкость (благородный напиток – не какое-то там плодово-выгодное, мечта советского алкоголика!). Бой часов. Хорошая мебель. Двухуровневая квартира, немыслимая в советских типовых проектах. Семейные фото на столике.

Завтракают герои в костюмах, как на приеме. С заправленными за воротник салфетками. И даже обычное яйцо становится здесь деликатесом. Да что там яйцо? «Овсянка, сэр». Вроде бы дрянь какая-то. Но как она преображается в антураже Баскервиль-холла! А за завтраком на Бейкер-стрит обязательно «Таймс» – толстая буржуазная газета, в которой действительно есть что почитать. Даже по внешнему виду она отличается от «Правды», где нет известий, и от «Известий», где нет правды.

Любопытно, что первая серия фильма была построена на иной стилистике. Шерлок Холмс, согласно своему истинному характеру, описанному Артуром Конан Дойлом, производил в доме немыслимый беспорядок. Однако в дальнейшем это уже не повторялось. Беспорядка-то хватало и в СССР, а от фильма про Запад зритель хотел получить сладостный, манящий образец. Истинную альтернативу расхристанному, неорганизованному обществу развитого социализма. Пришлось Шерлоку Холмсу усовершенствоваться в соответствии с ожиданиями советского зрителя.

Для семидесятников эта увиденная с экрана еще в молодости жизнь стала не просто интересным дополнением к реальной жизни, а самой жизнью, более реальной, чем тот театр абсурда, в который превращался поздний СССР. Семидесятник посвятил все свои мысли тому, чтобы реально организовать эту жизнь возле себя, укрыться в ней от ужасов неорганизованного мира, окружить ее непроницаемыми для пролетариев высоченными заборами и получить возможность не выходить из нее «на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно».

Мерзость запустения

Знаменитый артист Олег Борисов обожал Петербург Достоевского, глубоко изучал его душу, вживался в мир его героев. Но перед глазами постоянно стояла иная картина – унылая, ленинградская, социалистическая: «Город холодный, – писал он в дневнике 8–10 января 1974 года. – Алкоголики испражняются больше в парадных, нежели в кустах на улице. В этом смысле наша парадная от других в Ленинграде не отличается. Со стен краска послезала, в некоторых местах вылез грибок, почтовые деревянные ящики жгут пионеры». Попав через 13 лет в Англию, Борисов восторгался прежде всего английской аккуратностью [Борисов 2002: 11, 202–203].

Юрий Нагибин прекрасно чувствовал русскую природу и оставил столь нежные и трогательные ее описания, каких мало найдешь у кого среди авторов ХX века. Но вот парадокс: впечатления от поездок по историческим русским местам резко контрастируют у него с впечатлениями, скажем, от охоты на мещерских болотах. Прочтем запись его дневника, сделанную 30 августа 1968 года:

За минувшие дни съездил по маршруту Загорск–Переславль–Ростов–Борисоглебское–Углич. Прекрасные церкви, в большинстве своем превращенные в картофеле- и овощехранилища, ужасные провинциальные города. И всюду: посреди монастырского подворья, под боком стариннейших палат, впритык к замшелой церковке – неуместный серый памятник Ильичу. Ужасны запахи ростовского кремля. При входе разит человечьим дерьмом, дальше тебя овевают ароматы помойки, отсыревшей штукатурки, склепа, гнилой картошки и еще какой-то невообразимой прокисшей дряни. И нахально таращатся с плакатов слова Горького о бережи к старине, прошлому, минувшим дням родной земли. Безразличие, переплюнувшее сознательный цинизм [Нагибин 2005: 254].

Чуть раньше похожее ощущение в дневнике фиксируется при посещении Пушкинских гор. Природа прекрасна, но «разносится по Святогорскому подворью, ставшему гостиницей, мутящая сознание вонь не чищенных со времен Александра Невского сортиров. Как умеют у нас все загадить, даже самое святое. Теперь мысль о Святых горах неотделима для меня от этой вони» [там же: 199–200]. В смягченном виде свои впечатления Нагибин отразил в повести «Терпение» при изображении Валаамского монастыря и в «Поездке на острова», где даже до отдаленных Соловков доходит советское жлобство.

Мое раннее детское впечатление – сравнение двух твердынь, стоящих на границе России и Эстонии. Замок в Нарве – аккуратный музей. Крепость в Ивангороде – детская вольница: лазай по старинным башням сколько хочешь. Одна проблема – на темной витой полуразрушенной лестнице мигом попадаешь в дерьмо. Нагажено изрядно и, естественно, не вычищается никем. У 10‑летнего мальчишки нет еще ни знаний о прошлом, ни представлений о роли фортификации, ни чувства важности исторического мифа для формирования нации. Но появляется, увы, весьма конкретное представление о том, чем пахнут истоки.

Печальные факты встречаешь почти во всех описаниях путешествий к этим истокам. Писатель Илья Эренбург повез гостя – английского ученого – в Иосифо-Волоцкий монастырь под Волоколамском: «В башне, где был заточен Василий Шуйский, мы увидели свинью; в храме с осыпающейся росписью сушилось белье» [Эренбург 1990б: 168]. Артист Валерий Золотухин приехал с друзьями в Бронницы – церковь, могила Пущина: «…повздыхали все, глядя на российскую красоту, обделанную (мочой) со всех сторон» [Золотухин 2007: 76]. Поэт Николай Заболоцкий изобразил «Подмосковные рощи» такими строками: «Леса с обломками усадеб, // Места с остатками церквей // Всё так же ждут вороньих свадеб // И воркованья голубей». Писатель Владимир Солоухин копался в развалинах старинной сельской церкви: «…под десятисантиметровой коркой голубиного помета оказались сваленными в одну кучу небольшие, домовые, деревянные иконы». И это еще не худший вариант, поскольку часто, по наблюдениям Солоухина, из икон делали ящики для картошки [Солоухин 1984б: 123, 170]. Журналист Виктор Резунков, начитавшись Солоухина, отправился искать иконы в Рязанскую область. Нашел в коровнике. Попросил у хозяйки разрешения их разобрать, но та его послала подальше [Резунков. Интервью]. Физик Виталий Сирота жил во время отпуска в Вологде. Там он обнаружил прямо возле дома тестя старинный собор, в котором размещено было производство валенок. И оттуда кисловато пахло овчиной на всю округу [Сирота 2015: 148–149]. Писатель Денис Драгунский вспоминает детские впечатления от Сухуми. Построенная в VI веке башня Большой Абхазской стены – прекрасная, живописная, стоящая прямо у моря. Но «внутреннее пространство башни было