Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

не целью, а средством. Жизнь свою считает осмысленной лишь в ходе того исследовательского процесса, который адекватен его личной природе. Компромиссы он не принимает, поскольку любое отклонение от цели разрушает его личность в не меньшей степени, чем личность Тулина разрушают житейские неудачи. Сергей может заниматься лишь той научной проблемой, которую познал и прочувствовал. Фактически Крылов – не столько человек нарождающегося общества потребления, сколько миссионер, стремящийся преобразить мир и чувствующий себя орудием этого преображения.

Нельзя сказать, конечно, что авторы фильма и романа явно отдают предпочтение жизненной стратегии Крылова. Тулину наверняка симпатизировали многие зрители, тем более что его играл вечно элегантный Василий Лановой. Но все же логика шестидесятничества постепенно выводила Крылова на первый план. Из неудачника он превращался в героя, тогда как «героический» Тулин пошел на признание частных исследовательских неудач ради того, чтобы вся его жизнь не стала одной большой бытовой неудачей. В глазах зрителя миссионерство должно было, видимо, победить общество потребления, поскольку оно было адекватно шестидесятническому порыву к правде. Миссионерство шестидесятника не отрицало благоустроенный быт, но при возникновении конфликта между ними приоритет идеологи поколения отдавали стремлению идти на грозу, а не закрываться от нее модным зонтиком.

Через год после фильма «Иду на грозу» режиссер Эльдар Рязанов выпустил на экраны комедию «Берегись автомобиля» (1966). Казалось бы, между картиной Рязанова и картиной Микаэляна нет ничего общего. Но удивительным образом эти разные фильмы сходятся на шестидесятнической идеологии. Юрий Деточкин, блестяще сыгранный Иннокентием Смоктуновским, – это тот лирик, что не дает компромиссам бросить тень на тот внутренний мир, который должен существовать сообразно моральному закону. Не юридическому закону, позволяющему человеку обладать имуществом, коли судом не доказано, что оно ворованное, а именно закону моральному. Деточкин ворует частные автомобили у тех людей, которых считает мошенниками, продает их другим мошенникам, а деньги передает детскому дому. Герой видит в этом свою миссию и не может остановиться даже тогда, когда близкие хотят вернуть его на путь праведный, определяемый законами государственными.

Узнай Кант про эту историю, он удивился бы моральному закону, живущему в душе Деточкина, больше, чем всему бескрайнему звездному небу, простирающемуся над головой. Подобного закона не рождала ни христианская, ни коммунистическая мораль, но эпоха шестидесятых относилась к правдоискательству с симпатией. Следователь, сыгранный Олегом Ефремовым, выступая в суде, путается при попытке определить вину Деточкина: согласно юридическому закону, он виноват, но согласно моральному – нет. И кажется, весь зрительный зал 1966 года готов воскликнуть вслед за героем Анатолия Папанова: «Свободу Юрию Деточкину!»

Следователь и подсудимый в душе настоящие лирики, несмотря на свои будничные профессии. Оба участвуют в театральной самодеятельности, «замахиваясь» на Шекспира, точнее на принца Гамлета, который, не подчиняясь законам королевства Датского, со шпагой в руке стремится восстановить справедливость. Шекспир бы, наверное, еще больше Канта поразился моральному закону Деточкина, поскольку в XVI веке восстановление справедливости, осуществленное с пренебрежением к государственным законам, оборачивалось не комедией, а трагедией. Но шестидесятническая мораль не принимала хапуг, а потому герой, готовый вызвать грозу над своей головой ради великой цели, стал важнейшим героем эпохи.

Впрочем, возможно фильм «Берегись автомобиля» можно трактовать примерно так же, как ныне трактуется «Дон Кихот». Лирики считают, что Сервантес создал великого героя, способного служить моральным образцом всем эпохам, тогда как аналитики скорее склоняются к тому, что автор иронизировал над Испанией, засидевшейся в нелепой мифологии Средневековья, в то время как к северу от Пиренеев мельницы давно уже использовались лишь по прямому назначению.

Судьба у фильмов «Иду на грозу» и «Берегись автомобиля» оказалась разная. Смена эпох обернулась сменой зрительских интересов. По-настоящему серьезная картина «Иду на грозу» практически нынче забыта. Всерьез к моральным проблемам, показанным в ней, сегодня мало кто относится. Веселая, ироничная картина «Берегись автомобиля» нынче по-прежнему популярна, поскольку она не требует к себе серьезного отношения. Однако объединяет эти фильмы то, что настоящими героями мира, пришедшего на смену миру шестидесятническому, стали Олег Тулин и хапуга Дима Семицветов (прекрасно сыгранный Андреем Мироновым). Как Тулин, так и Семицветов – герои общества потребления. Первый, скорее всего, стал ученым с высоким индексом Хирша, а второй – предпринимателем с большим капиталом. Как тот, так и другой не считают себя средством достижения великих целей, но все возможности, достигаемые с использованием компромиссов и других средств адаптации к реальному постсоветскому обществу, они применяют на благо Человека с большой буквы. То есть себя любимого.

Глава 3. Семидесятнический рубеж

В эпоху оттепели шестидесятники искали правильный мир социализма, но так его и не нашли. В ходе поисков они пересекали своеобразный рубеж, за которым соблазны иного мира становились уже интереснее стремления к реконструкции своего. Рубеж этот определялся, с одной стороны, сильным разочарованием в некоторых чертах советской жизни, а с другой – нарастающим потоком информации о том, как выглядит жизнь за железным занавесом. Преодолев этот рубеж, человек созревал для радикальных преобразований. Немногим шестидесятникам удалось ступить за черту, но юные семидесятники, не скованные своим прошлым, совершали массовый переход. Новые представления о жизни легко укладывались в их голове и лежали там до момента, когда их можно будет обнародовать.

По сто баксов «на Катю»

Писатель Даниил Гранин точно указал, когда общество потребления стало разлагать советские идеологические стандарты. «Когда я впервые в шестьдесят восьмом узнал, что хирург в больнице „берет“ за операцию, – не поверил. И все кругом не верили. Значит, этот врач урод. Монстр. Потом оказалось, что „берут“ и в других больницах. Процесс шел постепенно. Узнавал, что берут при приеме в институт, берут за дипломы. Берут учителя, берут в райжилотделах за ордер, за обмен, берут за путевку в санатории. <…> Менялось отношение к богатству. Становилось престижным иметь шикарную мебель, бриллианты, машину лучшей марки, дачу, словом, быть богатым. Одеваться не просто модно, а быть в „фирме“. Прежнее небрежение к быту, коммунальщина, все уходило в прошлое, выглядело неудачливостью» [Гранин 2014: 62–63]. Наблюдения писателя интересны, поскольку он не является специалистом ни в экономической, ни в криминальной сфере. Гранин заметил новое явление именно тогда, когда оно стало бросаться в глаза рядовому человеку. Взяточничество, таившееся еще в «складках» сталинской системы [Хлевнюк 2023: 90–92, 125–156], стало теперь нормально восприниматься широкими слоями населения. Неудивительно, что одним из направлений деятельности Юрия Андропова, возглавившего КГБ как раз в это время (1967 год), стала борьба с коррупцией.

Советская нерыночная система должна была быть, казалось бы, некоррупционной. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что соблазнительные блага быстро меняли менталитет советских аппаратчиков. Сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев был как-то у высокопоставленного партократа ГДР. Гость обнаружил двухэтажный дом с садом, гостиные, спальни, кабинеты, погреб, гараж, детские. Везде телевизоры и магнитофоны, что было по меркам 1970‑х годов отнюдь не такой доступной вещью, как ныне [Черняев 2008: 364]. Советский аппаратчик ничего подобного не имел. Даже в сравнении с «братскими соцстранами» наша номенклатура по богатствам сильно отставала. Что уж говорить о сравнении с жизнью элиты Запада! «Как задавленно, темно и тесно мы живем!» – записал в дневнике хорошо зарабатывавший писатель Юрий Нагибин после визита в дом крупного венгерского режиссера, где увидел высокие потолки и широченные окна, в которые ломились ветви черешен со спелыми