Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

«Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!», устно заметил: «Лозунг этот переживет века…» [Бовин 2003: 113]. По мере того как годы шли, жизненный опыт прибавлялся, а коммунизм оставался далек, скепсис среди шестидесятников возрастал. Англичанка Мэри Маколи, долго жившая в Ленинграде и изучившая интеллигенцию, отмечала, что если в молодые годы ее знакомые единственным препятствием на пути к правильному социализму считали Сталина, то со временем стали находить в советских бедах вину Маркса и Ленина [Маколи 2019: 71].

Нельзя сказать, будто в связи с некоторой либерализацией жизни шестидесятники перестали быть конформистами. Диссидент Валерия Новодворская заметила (несколько сгущая краски), что у нас, в отличие от описанной Лениным ситуации XIX века, когда декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию, а ее подхватили разночинцы, «ХХ съезд разбудил Булата Окуджаву и Юрия Любимова, они разбудили диссидентов, а диссиденты уже никого не смогли растолкать: все спали мертвым сном» [Новодворская 2993: 81]. Многие причины конформизма вообще не зависят от политических метаморфоз. Конформист часто не испытывает никакого желания проявлять собственное мнение и без особых проблем принимает любую систему, которая дает ему возможность наладить благополучную жизнь. Но если говорить о политических причинах конформизма, то после смерти Сталина их стало меньше, и появившимися возможностями воспользовались те шестидесятники, которые были небезразличны к судьбе страны. Если в сталинские годы шаг влево или шаг вправо от генеральной линии партии однозначно приводили к репрессиям, то теперь человек, желавший искать правильный социалистический путь, вполне мог это делать. Можно было говорить, что Ленин хороший, а Сталин плохой, но можно было придерживаться и старых сталинистских представлений. Мыслящий, искренний шестидесятник скорее склонялся к первому варианту, хотя сталинисты не исчезли в этом поколении.

При этом склоняться к поддержке капитализма и демократии западного типа для шестидесятников было в целом несвойственно.

Во-первых, СССР при Хрущеве и Брежневе оставался социалистической страной, всего лишь преодолевшей «культ личности», но не изменившей того пути, на который она встала в 1917 году. Открытое обсуждение недостатков социализма было запрещено. Система образования строилась на демонстрации преимуществ социализма. Тот, кто пытался идти дальше дозволенного, рисковал прослыть диссидентом со всеми вытекающими из этого последствиями (арест, исключение из партии или комсомола, увольнение с работы, изгнание из университета). Молодой поэт Михаил Красильников 7 ноября 1956 года «с бодуна» пошел на праздничную демонстрацию и вместо благонамеренного лозунга «Руки прочь от Египта» начал вдруг кричать «Да здравствует свободная Венгрия», «Долой коммунизм», «Долой Хрущева» и т. п. Внезапный «угарный антикоммунизм» обернулся для него тюрьмой, хотя, как показывают дневники Красильникова, поэт был аполитичен и никогда не задумывался всерьез о недостатках советской системы [Труды и дни 2024].

Во-вторых, поскольку многие недостатки советской системы списывались на культ личности Сталина, новому поколению казалось, будто возврат к истинному социализму может сформировать систему более привлекательную, чем капитализм: без эксплуатации и безработицы, но с товарным изобилием и возможностью самореализации в труде. Пока общество не разочаровалось в социализме и пока любое стремление к отходу от него представлялось нереалистичным, идеал продолжали искать внутри советской системы, а не за рубежом. Даже симпатии к рыночному социализму югославского образца не приветствовались. Размышляя впоследствии о намерении обновить социализм, Александр Яковлев, один из лидеров перестройки, грустно заметил: «Наши попытки выдать замуж за доброго молодца старую подрумяненную шлюху сегодня выглядят просто смешными» [Яковлев 2003: 32]. Думаю, это все же слишком самокритичная оценка, но она отражает намерения шестидесятников удержать основы дряхлеющего большевизма.

Поскольку шестидесятникам не довелось реально бороться ни за старый ленинский социализм, ни за новый рыночный, ни даже за социализм с человеческим лицом, важной чертой поколения (по крайней мере, творческой его части) стало особое внимание к слову. Добиться победы дела было почти невозможно. Но сказать свое слово так или иначе многим удавалось. Опытные мастера художественного и политического слова считали, что правильное произнесение нужных фраз в нужном месте хоть «на сантиметр» продвигает позитивные изменения в стране. Журналисты могли, например, уговорить секретаря обкома написать статью для «Правды», чтобы показать свою область в хорошем свете. При редактировании в эту статью добавлялся абзац, не слишком существенный для автора, но очень важный для журналистов. Им самим начальство не позволило бы написать подобное, но от лица крупного партократа идея проходила. А затем на этот именно абзац журналисты многократно ссылались и в «Правде», и в других изданиях [Волков 2000: 96].

Логику таких действий хорошо объяснила литературовед и общественный деятель Мариэтта Чудакова:

Каждая отдельная публикация полудозволенного была прецедентом. Самая важная роль, которую могла сыграть личность в научно-гуманитарной сфере, – создать печатный прецедент. Это было подобие британского прецедентного права. Конечно, среди тех, от кого зависела отечественная печатная жизнь, еще сохранялись отдельные фанатики. Но их было уже очень мало. Бал правили циники или вообще пустые места. Главной их задачей было – снять с себя ответственность. Каждое предшествующее печатное упоминание сомнительного произведения или имени такому человеку помогало бояться меньше [Чудакова 2008б: 29].

А вот что говорил Карен Брутенц, высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС, о том, как тактика продвижения «на сантиметр» выглядела сверху:

Все это, конечно, сообщало нам немалую толику цинизма (ведь мы, оставаясь в системе, подчинялись многим ее правилам и нередко делали в ней карьеру), который отчасти нейтрализовывался верой в свою работу на будущее, убеждением в том, что, находясь внутри системы, мы можем, хотя бы с помощью мелких шагов, подготовить ее обновление, ее модернизацию. И это убеждение служило важным элементом самооправдания, а, может быть, и удобным самообманом [Брутенц 2005: 20].

Даже в РПЦ священники-реформаторы Николай Эшлиман и Глеб Якунин, надеявшиеся на обновление церкви, требовали от патриарха прекратить греховное и беспринципное молчание. Отец Александр Мень заметил на это, что практической пользы для реформы церкви их открытое письмо не принесло, но стало нравственным примером [Волкова 2021: 116–120, 163–164]. И в этом смысле можно считать, что священники отвоевали свои «сантиметры».

Прогрессивно мыслящие спичрайтеры руководителей страны и сотрудники аппарата ЦК КПСС всячески стремились к тому, чтобы вставить в речи вождей, а также в важнейшие документы какие-то правильные слова: пусть не те, которые они сами сказали бы, но хотя бы те, которые давали обнадеживающий сигнал мыслящей части общества. Советские журналисты, конечно, не могли быть четвертой властью, но разоблачали в своих статьях хотя бы то, что цензура позволяла разоблачать, причем порой делали это даже не словами, а лишь карикатурами, как в остром советском издании «Крокодил». Театральные режиссеры вставляли двусмысленные фразы в реплики своих актеров, создавая тем самым «тонкие намеки на толстые обстоятельства»: благодаря подобному осовремениванию зритель чувствовал даже в классических пьесах ироничное отношение к современной социально-политической системе. Ученые писали книги, в которых эзоповым языком объясняли студентам, как реально устроена рыночная экономика на Западе, сопровождая для маскировки свои полезные тексты кучей цитат из классиков марксизма. Писатели и кинематографисты создавали произведения, ставившие важные вопросы о царившей при социализме несправедливости, о товарном дефиците, об ухудшающемся состоянии природы и о том, что нельзя становиться беспамятными людьми, забывающими ужасы сталинской эпохи. Произведения эти не могли ни что повлиять реально, но становились базой для дискуссий, которые рядовые шестидесятники вели с друзьями и родственниками на кухнях своих малогабаритных, но зато отдельных квартир, где можно