Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Семенович со своими тремя классами получил высшее образование и стал младшим научным сотрудником Пушкинского Дома. С 1948‑го по 1953‑й он ученый секретарь этого почтенного учреждения» [Гордин 2024: 223–224].

В РПЦ продвижение молодых кадров началось после сталинской «реабилитации» церкви. Филарет (Денисенко) – будущий украинский патриарх (1995–2018) – в период советской молодости быстро стал ректором Киевской духовной семинарии. «Я – сын простого шахтера, стал ректором! – говорил он, распекая семинаристов. – Я всем обязан советской власти!» [Осницкий 2014: 47, 58] Примерно в те же годы Александр Твардовский восклицал: «А кем был бы я, если бы не революция?» [Солженицын 1996: 33] Иерархия и социальные лифты настолько захватили творческую среду еще в 1930‑х годах, что появилась шутка: «Писатели будут носить форму… красный кант – для прозы, синий – для поэзии, а черный – для критиков. И значки ввести: для прозы – чернильницу, для поэзии – лиру, а для критиков – небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинками в петлице, и все писатели становятся во фронт» [Каверин 2006: 194].

Естественно, сталинское поколение (если говорить именно об элите, вошедшей в состав номенклатуры) было довольно «сталинской модернизацией». Оно могло понимать, что репрессии на деле служат укреплению личной власти Сталина и трансформации государства «диктатуры пролетариата» в государство диктатуры «отца народов». Но отторжения у сталинского поколения эти преобразования в целом не вызывали, поскольку оно использовало их с большой выгодой для себя. Соответственно, сталинское поколение позитивно восприняло индустриализацию с милитаризацией и даже коллективизацию. Хотя лично для них происходившая на селе трансформация могла поначалу быть весьма мучительным опытом, в конечном счете бегство из деревни послужило началом мощного карьерного взлета. При этом если человек, только что выбравшийся из деревни, быстро становился начальником, он начинал порой подходить к управлению сложной городской жизнью со своим крестьянским видением. «Порядочный крестьянин-единоличник, будучи подлинным хозяином окружавшего его маленького мира, все в этом мире знал и умел. Не каждый выходец из этого мира и не сразу способен понять, что в большом мире он знает далеко не всё. Никита Хрущев не сомневался в своем моральном праве поучать писателей и живописцев, скульпторов и архитекторов, кукурузоводов и строителей. Среди партийной элиты он был не одинок в этом убеждении» [Лацис 2001: 110]. Подобный городской неофит похож на булгаковского Шарикова, и действия его могут оказаться похожи на шариковские [там же: 111].

Главной чертой сталинского поколения оказался конформизм, без которого невозможно было бы пройти путь из деревни в город. Причем конформизм не только вынужденный, навязанный обстоятельствами, но простимулированный материально и психологически комфортный, поскольку все, происходящее в Стране Советов, выглядело большим общим делом, к которому оказывался причастен каждый, кто не умер с голоду, не попал в ГУЛАГ, не погиб на войне и нашел свое место в Системе. «В этом – причина конформизма, воинствующего конформизма моего отца, – вспоминает журналист Андрей Колесников*, сын высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС. – он был воспитан в коммунистической вере, был послушным мальчиком, который воспринимал всё, как должное, на всех этапах взросления старательно выполнял навязывавшиеся социальные роли. <…> Было ощущение общего дела – res publica. Какое дело, кем сформулировано, как насаждалось – все знаем. Но чувство было» [Колесников 2019: 29–30]. «Между преданностью системе и нравственностью он ставил знак равенства. Точнее так: преданность системе и вытекающие из этого ригористические правила жизни были частью внутреннего нравственного кодекса. Можно, конечно, говорить о том, что этот кодекс был внешний, навязанный, искусственно сформулированный, но для отца он был именно внутренним, органическим, естественным» [там же: 52–53].

Глубокая приверженность общему делу видна в автобиографии Льва Копелева (1912 г. р.) – диссидента, прозревшего лишь во второй половине жизни (после ареста), а в первой – активно участвовавшего в коллективизации, пропаганде и агитации. Придавая смысл такой жизни, он сотворил себе кумира (именно так называется одна из его книг) и на все ужасы сталинизма смотрел как на необходимый элемент единственной верной линии партии. Романтика революции, в которой вожди представали своеобразной реинкарнацией суровых героев Дюма, Диккенса и Жюля Верна, затмевала трагические реалии. С одной стороны, борьба пробуждала азарт, напоминающий азарт детских игр, а с другой – шагать за вождями в рядах борцов было настолько проще, чем мыслить о последствиях борьбы, что трезвый анализ ситуации просто не проникал в сознание Копелева до ХХ съезда КПСС [Копелев 1978: 88, 162, 204, 242, 252–258, 271, 288, 296; Копелев 2004: 26–28, 53–56]. Похожим образом формировалось сознание яркого молодого поэта той эпохи Павла Когана (1918 г. р.), написавшего не только романтические строки о бригантине, поднимающей паруса во флибустьерском дальнем синем море, но и о том, как свободно верится и привольно дышится в прекрасной, любимой Советской стране. Писал это «самый умный из нас страстный и непримиримый в своих оценках Павел» в страшные годы террора [Каминская 2009: 29–30].

Конечно, многие представители сталинского поколения адекватно расценивали происходившие в СССР события. Скажем, писатель Анатолий Рыбаков (1911 г. р.), арестованный в 1933 году, вспоминая прошлое, написал просто и ясно, что «с двадцать седьмого года началась эпоха антиреволюции» [Рыбаков 1997: 43]. Но другие мемуаристы вспоминали иначе. «Мы не искали умыслов, а допытывались только замыслов, – разъясняет ситуацию литератор Даниил Данин (1914 г. р.). – И кривды жизни не путались в нашем ощущении мира с новизной-кривизной Истории. <…> Беды и кривды искренне считались пережитками прошлого. <…> Все дурное не принадлежало самой эпохе! И потому – не пятнало ее исторической сути…» [Данин 1996: 258–259]. Писатель Константин Симонов (1915 г. р.) признавал, что возникавшее в его душе порой противоречивое восприятие сталинской политики задавливалось то трусостью, то упорным переубеждением самого себя, то насилием над собой, то желанием не касаться того, чего не хочешь касаться даже в мыслях. Но все это происходило на фоне идентификации с победоносной Красной армией, со страной, укрепляющей боевую мощь строительством индустриальных гигантов, и со сталинским руководством, в чьей деятельности было хорошего больше, чем плохого [Симонов 1990: 37, 55, 62, 64]. О приверженности большому общему делу пишет даже академик Андрей Сахаров, работавший над водородной бомбой и каждый день видевший под окном зэков, выполнявших строительные работы на секретном объекте [Сахаров 2006: 256–263]. «Где-то в подсознании была внушенная пропагандой мысль, – признавался он, – что жестокости неизбежны при больших исторических событиях» [там же: 362].

А вот другая крайность, удивительно сходящаяся с крайностью, зафиксированной в текстах Копелева – Когана – Данина – Симонова. Степан Подлубный (1914 г. р.) происходил из раскулаченной в 1929–1930 годах украинской семьи. Еще ребенком он перенес страшные мытарства, но реагировал на них совсем не так, как следует из логики Питирима Сорокина. Степан больше всего боялся остракизма, одинокого существования за пределами коллектива, поэтому воспринял коллективизацию в качестве стимула к самообновлению. Он начал читать классиков марксизма, сотрудничать с чекистами и даже видеть в ГПУ нравственный авторитет, призванный корректировать заблуждающихся. Необразованность и патриархальность крестьян своей бывшей деревни Подлубный стал воспринимать с ужасом, а бедствия голодомора – с безразличием. Арест матери, а затем собственный арест нанесли страшный удар по «самообновлению» Степана, но в конечном счете он все же сделал карьеру советского чиновника. В начале 1990‑х годов на фоне разоблачения сталинизма Подлубный уверял американского исследователя Йохена Хелльбека, что был жертвой репрессий и вовсе не стремился переделать себя, но его дневники рисуют совершенно иную картину [Хелльбек 2023: 197–258].

Существовали, конечно, и сравнительно простые варианты конформизма. Мой отец (1929 г. р.) – заместитель генерального директора ленинградского производственного объединения – был (несмотря на принадлежность к КПСС и формальное следование всем обязательным партийным ритуалам) скорее человеком несоциалистическим. Пожалуй, я бы даже назвал его человеком общества потребления. Он много трудился, ценил деньги, любил зарабатывать и любил потреблять. Естественный в такой ситуации конформизм был связан