Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Наверное, этот прогноз может претендовать на звание худшего прогноза в истории человечества. Конечно, в СССР в 1920‑х годах было множество недовольных, о чем свидетельствуют архивы ОГПУ [Великанова 2017: 18–31, 186–218; Нарский 2001: 306–327]. Но система существовала после статьи Сорокина не несколько лет, а несколько десятилетий, за которые сменилось нескольких поколений, к ней адаптировавшихся. «Великая жизненная сила коммунизма» ослабевала, однако великая жизненная сила конформизма до поры до времени подпитывала коммунизм новыми соками.

Среди факторов, обеспечивших сохранность коммунистического строя, помимо силовых и репрессивных, можно выделить, наверное, шесть таких, которые связаны с идеологией и формированием поколенческого менталитета.

Во-первых, революционное поколение жило при старом режиме, отчетливо видело многие его недостатки и очень надеялось на формирование социального строя, при котором жизнь станет лучше. В такой ситуации даже нескольких лет развала, произошедшего из‑за продразверстки и войны, было недостаточно для расставания с долго формировавшимися надеждами на позитивные перемены. Революционное поколение продолжало лелеять надежды на лучшее, сравнивая старый режим не с реальностью нового режима, а с мечтами о том, каким он может стать.

Во-вторых, для немолодых революционеров, посвятивших свою жизнь борьбе за светлое будущее, отказ от иллюзий вообще вряд ли был возможен. Это означало бы признание всей своей прошлой деятельности ошибочной. Как правило, лишь очень сильный, мужественный и трезвомыслящий человек способен пойти на такое, сохранив при этом психическое здоровье. Большинство же вынуждено цепляться за иллюзии даже в тех случаях, когда независимый взгляд со стороны их отметает.

В-третьих, общая социально-экономическая деградация не означает катастрофы для всех групп населения. Некоторые могут хорошо жить за счет других. Поэтому победа большевиков стимулировала разных людей попадать в число победителей. Многие хотели войти в коммунистическую номенклатуру, получить личную власть, сытный паек и городскую квартиру. Это был более реалистичный путь выживания в условиях обанкротившегося социального строя, чем вооруженная борьба с ним.

В-четвертых, прекращение войны, разрухи, нестабильности и формирование НЭПа само по себе воспринималось как обнадеживающий позитивный результат даже несмотря на то, что новую экономическую политику проводили те же самые люди, которые были виноваты в старых бедах. Академик Андрей Сахаров еще в детстве обнаружил у своей бабушки тягу к былой стабильности, к имперскому порядку и надежду на то, что большевики станут хорошими [Сахаров 2006: 61–62].

В-пятых, циничное принятие большевизма со временем могло оборачиваться своеобразным навязанным конформизмом. Психике свойственно приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, чтобы избежать разрушения. Не только старые революционеры, но и молодые люди вынужденно поддавались иллюзиям, поскольку в противном случае надо было бы всю жизнь существовать в обществе, испытывая к нему отвращение и скрывая от окружающих собственные мысли.

Наконец, в-шестых, следует отметить силу коммунистической пропаганды, которой в то время пропагандисты занимались от души, а не только за карьеру, деньги или паек. Агрессивная пропаганда накладывалась на рациональное стремление широких масс к выживанию, на естественную борьбу психики с фрустрацией, на печальные воспоминания о трудностях жизни при старом режиме. Поэтому многие советские люди готовы были поверить в то, во что, глядя из XXI века, поверить трудно.

Чуть забегая вперед (в годы Большого террора), отмечу честное признание историка Роя Медведева, объяснявшего, почему он не только из животного страха поверил во «вредителей и «шпионов». «В нашем сознании таился страх совсем особого рода: если последовательно проанализировать процессы „врагов народа“, то цепь умозаключений может стать петлей, которая задушит нас самих…» [Медведев 1990: 339]. Как жить в обществе, зная, что оно людоедское, и не имея из него выхода? В дальнейшем восприятие жизни могло меняться в зависимости от разных факторов: смены поколений, смены места жительства, смены советских лидеров, получения новой информации, ослабления репрессивности системы, личных достижений, влияния Великой Отечественной войны и т. д. Но на заре советской власти жизнь человека выглядела сложнее, чем представлялось Питириму Сорокину.

У Ильи Эренбурга есть любопытная заметка о революционном поколении:

Не знаю, что выйдет из этой молодежи – строители коммунизма или американизированные специалисты; но я люблю это новое племя героическое и озорное <…> его романтизм не в творчестве потусторонних мифов, а в дерзкой попытке изготовлять мифы взаправду, серийно – на заводах [Эренбург 1990: 430].

Здесь подмечена интересная черта: желание творить мифы, радикально менять жизнь, отказываться от прошлого; а уж как выйдет эта перестройка – по-коммунистически или по-капиталистически – зависит от внешних обстоятельств и от способности того или иного человека к ним адаптироваться. Какой миф сотворим – в тот и поверим.

Успех большевиков определялся слиянием трех великих «К»: великой жизненной силы коммунизма, конформизма и коллективизма. Сомнительны попытки отделить одно от другого для возвеличивания идейности или, наоборот, для подчеркивания «подлой» приспособляемости советского человека. Часть общества верила в идеи, потому что хотела в них верить, другая – верить не очень хотела, но вынуждена была использовать идеологию для оправдания своего конформизма, а третья – начинала верить под воздействием коллектива и заражалась идеями, в которые верили другие, поскольку, как показывают эксперименты [Зимбардо 2018: 400–448], человеку, зажатому людской массой, трудно противостоять господствующему мнению. В итоге тот сравнительно узкий круг идеологизированных борцов, о котором шла речь в начале этой главы, существенно расширялся.

Если предреволюционная эпоха модерна в культуре и сложных духовных поисков в философии способствовала развитию индивидуализма, то перемены, вызванные победой большевизма, стимулировали коллективизм. Мнения вырабатывались в дискуссиях, и то, как они проходили, нашло отражение в самой популярной поэме 1920–1930‑х годов «Комсомолия». «Уже Валютка горячится, // Стуча Игнаткой об кровать. // Она кричит ему: „учиться“, // А он в ответ ей: „воевать!“ // Подсел и я. Мы вместе спорим. // И, лишь охрипши, как труба, // Решаем все согласным хором: // „И труд, и книга, и борьба“. // А рядом Костя вместе с Маней, // Планируют: в какой поре // Начнется в Лондоне восстанье, – // Весною, или в декабре?» [Безыменский].

Коллектив представлял собой партийные ячейки, производственные структуры и даже бытовые организации, стремившиеся обобществить частную жизнь [Хархордин 2002: 80]. В 1920‑х – первой половине 1930‑х годов молодые люди организовывали совместное проживание в своеобразных коммунах, где могли питаться из общего котла и носить по очереди одежду. С одной стороны, это был коллективизм, связанный с сотрудничеством ради общей цели в условиях нехватки жилья, дров, продуктов [Лебина 2015: 74–89], но с другой – коллективизм имел идеологический характер, поскольку унифицировал разных людей, подгонял под единый стандарт. Всякий индивидуализм большевики должны были оставить в прошлом. «Сама мысль о том, чтобы отличаться от своих товарищей, повергала их в ужас» [Халфин 2023: 53]. Оппозиционность могла при этом рассматриваться как психическое помешательство: тот, кто отдает свой голос меньшинству, делает это в состоянии истерики, переутомления, нервного припадка и т. д. [там же: 543].

Все это напоминает европейский рационализм XVII–XVIII веков, когда государство Нового времени стремилось максимально унифицировать подданных, а те, кто не поддавались по каким-то причинам унификации, объявлялись безумцами и концентрировались в лечебных и исправительных учреждениях [Травин 2023: 360–365]. Впрочем, удивляться здесь не стоит. Коммунистическое строительство в СССР лишь по форме и декларациям было попыткой прорыва в будущее. На самом деле, если судить не по намерениям и книгам, а по реальным делам и результатам, оно представляло собой попытку прорыва в прошлое. В то европейское прошлое, которое существовало еще до эпохи индивидуации. Той индивидуации, которая проявила себя в гетевском Фаусте и байроновском Манфреде, в учениях Адама Смита и Иммануила Канта, в «Исповеди» Жан-Жака Руссо, а в России связана была с духовными поисками Достоевского и Толстого, с неповторимыми образами, созданными Чеховым и Буниным, с экзистенциальной тоской Блока