Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

революции. Естественно, мы не можем знать точно, в какой степени тот или иной человек был убежденным строителем коммунизма, а в какой – конформистом, но жизнь революционного поколения во многом определялась местом на оси «идейная убежденность – конформизм». Место это зависело от положения, которое человек занимал до революции, от социального происхождения, от личных взглядов и склонностей, от гибкости натуры. Но в значительной степени оно определялось той конкретной ситуацией, в которой приходилось выживать, и прежде всего тем, в какой степени человек интегрировался в коллектив и поддавался его воздействию. Поэтому ось «коллективизм – индивидуализм» тоже окажется в центре внимания.

«Сегодня, после пшенной каши мы учредили трибунал»

Понятно, что поначалу верило в позитивные перемены лишь меньшинство молодых людей. Именно оно и определяло лицо революционного поколения, деятельность которого трансформировала страну. «Крестьянскую молодежь, рассеянную по отдаленным деревням, до которых почти не доходит даже эхо социальных катаклизмов» мы, вслед за Мангеймом, пока рассматривать не станем [Мангейм 1998: 28]. Хотя революция, так или иначе, влияла на миллионы людей, инертная масса лишь адаптировалась к трансформации, не меняя существенно своих взглядов на мир, характерных для традиционного общества. Меньшинство быстро поднималось по карьерной лестнице, сочетая наивную (как мы теперь понимаем) веру в коммунизм с прагматизмом комитетчиков, желающих находиться там, где есть продуктовые пайки, а большинство в это время просто пахало землю, не покидая родного села. К этому большинству мы вернемся чуть позже.

А пока главное, что бросается в глаза и что хочется выделить как отличительную черту революционного поколения, – это крайняя идеологизированность, высокая убежденность в истинности революционного дела и искренняя вера в необходимость перемен. «Чувство несправедливости окружающих общественных отношений рано зародилось во мне, – писал в мемуарах благополучный профессорский сынок. – Помню, какое впечатление произвел на меня Большой оперный театр, куда меня взяли впервые с собой родители. Смотря на разодетую публику и веселые лица и вспоминая о тех, которые не имеют куска хлеба, я страстно желал, чтобы лучше рухнул этот театр и раздавил всех в нем находящихся вместе со мной, чем видеть, что одни наслаждаются, в то время как другие бедствуют» [Тахтарев 1925: 17–18]. Примерно так и вышло на деле: Россия в 1917 году рухнула и раздавила миллионы людей, как веселых, разодетых, так и не имевших куска хлеба.

Впрочем, скорее всего, говорить о высокой идеологизированности и стремлении к социальным переменам можно лишь применительно к той части раннесоветской элиты, которая на протяжении многих лет сама участвовала в революционном движении, активно готовила свержение старого строя, сидела в царских тюрьмах, а не примкнула к числу победителей лишь после успешного завершения Гражданской войны. Старые марксисты представляли собой важную часть элиты, хоть численно и не доминировавшую сразу после революции, а затем, по мере нарастания разнообразных волн репрессий, и вовсе превращавшуюся в явное меньшинство.

Один из большевиков вспоминал про духовный перелом, случившийся с ним в юности: «Мертвая, застывшая вера заменялась живой, действенной… Я… готов был идти на бой со всем миром лжи и лицемерия, обиды и неправды, со всем миром горя и неволи… Для меня было ясно как день, что надо идти к своим товарищам, к таким же 17–18-летним горячим юношам, как я, поделиться с ними своей верой, своей правдой, объединиться, сплотиться, „подучиться“, <…> а затем всем вместе „от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови“ перейти „в стан погибающих“, открыть перед ними причины гнетущего рабства, открыть им глаза на ту силу, которая в них сокрыта, разбудить эту силу, и… тогда… тогда… тогда… великое дело будет сделано: рухнет в пропасть царство неправды и рабства, и над землей воссияет яркое солнце свободы» [цит. по: Слезкин 2019: 44]. Другой большевик дополнял рассказ о чувствах рассуждениями о величии разума: «Меня обуревал восторг от вечности, стойкости и чудовищной безбоязненности человеческой мысли. И та мысль была особенно безбоязненной, в которой или вернее за которой чувствовалось что-то еще большее, чем мысль, нечто такое, совсем природное и непостигаемое, и непостижимое, вследствие чего человек не может не действовать в известном направлении» [там же: 49]. Третий большевик рассказывал о той разночинно-интеллигентской среде, в которой формировался: «Они смутно чувствовали, что великий поток жизни скоро даст ответ на вопрос: „Когда же придет настоящий день?“ Их захватывало каждое проявление смелого протеста, обличительное слово, геройское сопротивление установленным порядкам, и даже озорство имело в их глазах известную ценность – их стихийно влекло к разрушению „устоев“, хотя бы и в мелочах. Они были дерзки на язык, не лезли за словом в карман и любили дразнить овцеподобного ближнего своего» [там же: 46].

Пожалуй, наиболее интересный рассказ о формировании своего мировоззрения оставил Лев Троцкий, выделив сочетание двух обстоятельств. С одной стороны, он в раннем детстве обнаружил несправедливость социально-политического устройства царской России и ощутил желание изменить положение дел. При этом, правда, поначалу идеализировал неизвестный ему Запад. Но, с другой стороны, Троцкий рано ощутил страсть к поиску естественных законов, управляющих жизнью общества, и к такой идеологии преобразований, которая из этих законов вытекает. Лев Давыдович читал много разных книг, которые до поры до времени не складывались в систему, но в итоге пришел к марксизму [Троцкий 1991: 99–112]. Любопытно, что «еврейский вопрос» не оказал на него особого влияния (точнее, несправедливость, проявлявшаяся в отношении евреев, трогала в той же мере, в какой несправедливость в отношении всех эксплуатируемых), но для ряда других революционеров-евреев (Юлий Мартов, Павел Аксельрод) дискриминация людей по национальному признаку была определяющей [Рубинштейн 2025: 19–20].

Писатель Андрей Платонов в юности верил, что человечество должно пройти через глобальные перемены [Никулин 2005: 201–202]. Позднее в ярких художественных произведениях он нарисовал образ революционера, напоминающий образ странствующего рыцаря, верующего в революцию и ее героев так же, как некогда рыцари верили в Христа и святых. На мрачном фоне романа «Чевенгур», где бродят тени голодных, несчастных, неприкаянных людей, появляется вдруг Степан Копёнкин с идеей избавления человечества от страданий, связанных с эксплуатацией, и совершает подвиги в память прекрасной девушки Розы Люксембург. «Роза! – вздыхал Копёнкин и завидовал облакам, утекающим в сторону Германии: они пройдут над могилой Розы и над землей, которую она топтала своими башмаками». «Роза! – жалобно вскрикивал Копёнкин, пугая коня, и плакал в пустых местах крупными, бессчетными слезами». «Роза! – уговаривал свою душу Копёнкин и подозрительно оглядывал какой-нибудь голый куст: так же ли он тоскует по Розе».

Не только большевики поклонялись марксизму на рубеже XIX–XX веков. Это захватывающее души интеллигенции учение было распространено далеко за пределами радикальной социал-демократии. Писатель Михаил Пришвин писал в дневнике: «Мы, юноши, со всех концов Руси летели как бабочки на свет в высшие учебные заведения и, попадая туда, обжигались на чтении Маркса, Бебеля, Бельтова» [Пришвин 2007: 400]. Философ Николай Бердяев отмечал в «Самопознании», что был марксистом и революционером, но не политическим, а духовным. Он выступал за восстание духа против рабства и бессмыслицы мира ради обретения свободы и смысла. В марксизме Бердяева привлекали историософский размах, позволяющий объяснить мир, и широта открывающихся перспектив [Бердяев 1991: 112–134].

Старая идеология, которая, казалось бы, должна была оказаться преградой на пути новой, совершенно не справлялась со своими прямыми обязанностями, поскольку наполнялась в те годы не яркими привлекательными идеями, а бюрократическим формализмом. Эсер-террорист Борис Савинков в мемуарных заметках рисовал ужасающую картину Варшавской гимназии, в которой учился. Именно из чувства несправедливости и личной обиды начали расти его ненависть к старому и желание нового, его революционная субкультура, формировавшаяся поначалу как молодежная контркультура [Морозов 2022: 63, 312]. Гимназисты постоянно искали новых