Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

удавившемуся поэту Есенину и быть может встречусь с Есениным раньше, чем с красой природы – весной. Может быть, мне и жизни остается еще одна неделя, но все-таки я, любя трудовое крестьянство и простых рабочих, скажу. Пусть они все поголовно узнают, что говорила на 14 съезде новая оппозиция, а также и познакомить с дискуссией товарища Троцкого и разницу показать между троцкистами и зиновьевцами» [Голос народа 1997: 234].

Революционный психоз, конечно, нельзя рассматривать в качестве свойства, характерного для всех убежденных большевиков. Преобладали, скорее всего, более сложные механизмы формирования коммунистической идеологии. Очень хорошо (буквально по пунктам) показал это в своей знаменитой повести «Школа» яркий писатель-большевик Аркадий Гайдар. То, что его герой оказался на стороне красных, определялось случайной совокупностью обстоятельств (расстрел белыми отца-большевика, исключение из школы, потеря старых товарищей и обретение новых в среде большевиков), а вовсе не убежденностью, знанием основ марксизма или классовым чутьем, которым обладали старые революционеры. При других обстоятельствах тот же герой мог оказаться юнкером и сражаться за белых [Ч. III, Гл. 7]. Однако, повоевав какое-то время против белых, походив под пулями, потеряв в боях товарищей и пропитавшись ненавистью к врагам, гайдаровский герой уже не мыслил себя на другой стороне. Он впитал рассказы о накопленных веками обидах со стороны эксплуататоров, и лишь тогда через глубокую ненависть засияли заманчиво далекие огни «светлого царства социализма» [Ч. III, Гл. 14]. При этом Маркса он так и не читал, да, собственно, к его научным трудам вообще не тянулся, как следует из «Обыкновенной биографии» – неоконченного продолжения «Школы».

Павел Корчагин – герой романа Николая Островского «Как закалялась сталь» – ровесник и почти двойник гайдаровского Бориса Горикова. Исключение из школы, пролетарская среда общения и уроки политграмоты, полученные за восемь дней от матроса-большевика, определили его путь в революцию [Ч. I, Гл. 5]. Марксизма он не знал, а когда уже после Гражданской войны попал в библиотеку, где имелся «Капитал», предпочел ему роман «Спартак» [Ч. II, Гл. 3]. Сложись обстоятельства иначе, Павка Корчагин, родившийся на Украине, запросто мог бы оказаться среди петлюровцев. Островский, в отличие от Гайдара, такого рода аналитических размышлений не допускает (он скорее хочет показать безальтернативность большевистского выбора для мальчишки из рабочей среды), но нарисованная им картина политической борьбы неизбежно наводит на эту мысль.

Совокупность обстоятельств влияла и на поведение главного литературного героя эпохи – Григория Мелихова из «Тихого Дона», сражавшегося то на одной стороне, то на другой. Сложись обстоятельства иначе, он мог бы остаться в рядах красных и впоследствии «поднимать целину», проникаясь убеждением, что так оно и надо. А Вадим Рощин из «Хождения по мукам» Алексея Толстого и впрямь, пройдя через все возможные муки, совершенно случайно оказался красным командиром. После чего вдруг все его многолетние духовные искания завершились выводом об историческом величии большевистской идеологии [Кн. 3: Гл. XV, XX]. Даже в художественно спорных романах советских писателей просматривается определяющее влияние конкретных обстоятельств (а вовсе не марксистской теории) на становление новых большевиков. В «Зимнем ветре» Валентина Катаева прапорщик Петр Бачей, не имеющий никаких убеждений, переходит на сторону красных потому, что его затягивает среда – круг друзей, уже сделавших свой выбор. При этом Катаев вставляет в роман несколько страниц беллетризированной пропаганды о величии Ленина и его идей, но данная часть романа выглядит диковато [Гл. 28, 30, 37]. А Андрея Старцова – героя романа «Города и годы» Константина Федина – долго мотало по городам и годам, как щепку по волнам бушующего моря, но «он не совершал ни одного поступка, а только ожидал, что ветер пригонит его к берегу, которого он хотел достичь» [Глава о девятьсот двадцатом].

Не следует думать, будто все революционное поколение состояло из фанатиков или умеренно верующих в коммунизм людей. Поскольку к победившим большевикам после Гражданской войны примкнули миллионы обывателей («политических приживал»), что отметили видные партийные лидеры [Троцкий 1990: 167], среди них оказывались конформисты разных мастей – от безжалостных и беспринципных карьеристов до циников, вынужденных без особого удовольствия приспосабливаться к большевистской системе [Арбатов 2002: 20–21]. Например, художник Исаак Бродский стал принимать заказы на картины революционной тематики, начиная с портретов Ленина и заканчивая масштабными композициями. Заглядывавший к нему Корней Чуковский обратил внимание на картину «Расстрел коммунистов в Баку», которую Бродский размножал в соответствии с размерами спроса: «Таких картин у него несколько дюжин. Тут же на мольберте холсты, и какие-то мазилки быстро и ловко делают копии с этой картины, а Бродский чуть-чуть поправляет эти копии и ставит на них свою фамилию. Ему заказали 60 одинаковых „расстрелов“ в клубы, сельсоветы и т. д.» [цит. по: Яров 2006: 342]. Но советских доходов Бродскому было мало: он мечтал о поездке в Америку, где, как полагал художник, за портрет Ленина дадут 75 тысяч долларов. Максим Горький получал гонорар валютой и жил в особняке Рябушинского в центре Москвы. У Алексея Толстого – целый дом в Детском (бывшем Царском) селе под Ленинградом. У академика Евгения Тарле в огромной ленинградской квартире с обилием прислуги и видом на Петропавловку – целых три рабочих кабинета тогда, когда вообще-то в сфере недвижимости царило уплотнение. У писателя Бориса Пильняка – «Форд» [Чуковский 1994: 36, 42, 46, 51, 94, 194]. Все как-то устраивались. Наверное, у представителей нового, не успевшего прославиться до революции поколения было меньше возможностей для проявления конформизма, но «молодые волки» находили себя в тех местах, где требовались простые исполнители, – армия, Чека, пропаганда, производство.

Во многих случаях трудно отличить искреннюю приверженность большевистской идеологии от конформизма, но, скорее всего, люди молодого и среднего возраста стремились по мере укрепления советской власти искренне «отдаваться» марксизму, чтобы не испытывать психологического дискомфорта. «Большевею в их среде не по дням, а по часам», – отмечала Мариэтта Шагинян, имея в виду окружавших ее писателей [Яров 2006: 389]. А аполитичный в 1917 году Корней Чуковский к 1930‑м годам «обольшевел» до того, что откровенно признавался на страницах дневника в восторженном отношении к Сталину и колхозам [Чуковский 1994: 9, 141]. Стремление разделить веру большевиков порой объяснялось тем, что остальные ведут себя еще хуже: болтают, ругают власть, но сами ничего не делают. Впрочем, некоторые «поэты» прибегали и к выспренним объяснениям своего перехода на сторону революции: «Революция это и есть сама поэзия. Именно поэзия, превратившаяся в народное действо» [Яров 2006: 400–401].

Понять сложный механизм, при котором люди вынужденно «большевеют», в начале 1920‑х годов не могли даже лучшие умы. Например, социолог Питирим Сорокин сразу после высылки из России отмечал деидеологизацию большевиков и скорое падение их власти:

Теперь все позиции коммунизма сданы. Никто из серьезных коммунистов уже не верит, что они создают новое общество. Слепые из слепцов увидели, что ничего кроме ужаса и разгрома из их попыток не получилось… Нет больше иллюзии. Нет фанатизма. Нет веры. Нет «живого духа». Нет «оправданий». Пришло горькое похмелье. Осталось одно только голое «цепляние за власть» во имя голого самосохранения, во имя «животишек» и «крупных окладов». Отсюда – внутренний развал и вырождение, как власти, так и партии. <…> Партия коммунистов сейчас является «живым трупом», который пока действует, но может распасться от малейшей причины. <…> Короче – коммунизма больше нет в России. Коммунистическая партия и власть потеряли всякую опору в народе. 97–98% населения ненавидит их. <…> Значит ли это, что власть быстро падет? Это может быть, но не обязательно. Вероятнее, что она еще несколько лет просуществует. Но при условии дальнейшей эволюции в сторону капитализма и правого строя. Иначе – она будет сброшена насильственно. Если эта эволюция будет – в конце ее власть