Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

идей. Характерен в этой связи случай с юным Николаем Бухариным и его друзьями, пригласившими выступить в своем кружке историка-марксиста Михаила Покровского, который произвел на них впечатление страстным антилиберализмом [Коэн 1989: 35]. Характерен и пример Сталина, учившегося даже не в гимназии, а в духовной семинарии, но ушедшего из Церкви в Революцию. «Из стен Тифлисской семинарии вышли почти все главные светила грузинской социал-демократии – подобно тому, как многие радикальные члены Еврейского рабочего союза (Бунда) были учениками прославленного раввинского училища и учительской семинарии в Вильнюсе» [Коткин 2022: 52]. Подобными «революционными успехами» отличалась и армянская Духовная семинария [Медведев 1990: 16].

Юный Сталин увлекался не столько христианскими образами, сколько образом бесстрашного, благородного разбойника-мстителя Кобы из романа Александра Казбеги «Отцеубийца» и даже наказывался за чтение запрещенных книг [Хлевнюк 2016: 40, 43]. «Тайно, на занятиях, на молитве и во время богослужения, мы читали „свои“ книги, – вспоминал приятель юного Сосо. – Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова, Ленина» [цит. по: Такер 1990: 88]. Любопытно, что семидесятники проделали почти через столетие обратную эволюцию. На столах у студентов моего поколения лежали Маркс, Энгельс, Ленин, «История КПСС» и «Политэкономия социализма», а на коленях они держали порой Соловьева, Бердяева и Булгакова – книги той русской религиозной философии, которая в 1970‑х годах представлялась честной, прямой и осмысленной, в отличие от формализованной и забюрократизированной философии революционной*.

Идеи у разных людей были разные, и они в разной степени определили характер конкретной жизнедеятельности, но представление о необходимости скинуть в пропасть царство неправды было широко распространено в предреволюционной империи. За то, чтобы воссияло яркое солнце свободы, так или иначе боролись меньшевики, эсеры, кадеты, октябристы, представители самых разных идейных течений: и объединявшиеся в политические партии, и остававшиеся вне политики. У этих «неполитизированных», как, скажем, у доктора Живаго из знаменитого романа Бориса Пастернака, «верность революции и восхищение ею» определялись чувством ее неизбежности, признаками нового, обещаниями и предвестиями, «которые показались на горизонте перед войной, между двенадцатым и четырнадцатым годами, в русской мысли, русском искусстве и русской судьбе, судьбе общероссийской и его собственной живаговской» [Часть пятая: 15].

Идеологизированность революционного поколения определялась сочетанием ряда обстоятельств, характерных для конца XIX – начала XX века. Во-первых, нищетой, сохранявшейся несмотря на экономическое развитие. Быстрая урбанизация поселила рядом в больших городах тех людей, которые брали от жизни все возможное, и тех, которые взять ничего не могли, но пропитывались мыслью об экспроприации экспроприаторов. «Отречемся от старого мира» – вот то, что сразу приходило в голову миллионам людей, видевшим социальные плоды этого мира [Козлова 2005: 79]. Во-вторых, искренним сочувствием образованного общества к бедствиям тех, кто не имел приличного дохода, хорошей специальности и уверенности в своих силах. В-третьих, характерным для той эпохи представлением о сравнительной простоте построения нового мира, который быстро может возникнуть в том случае, если устранить людей и институты, препятствующие переменам.

Особенно важно понять эту третью причину. В отличие от нынешнего общества, имеющего большой опыт социальных перемен, общество начала XX века плохо представляло себе сложный путь модернизации, и даже хорошо образованные люди могли оставаться наивными в отношении прогнозов социального развития. Идеалисты могли быть весьма начитанными людьми, но им просто нечего было в то время начитать для получения серьезных знаний об опасностях идеализма.

Конечно, не следует думать, будто вся Россия была политизирована. Люди, как и в другие эпохи, жили разными ценностями. Например, Корней Чуковский, быстро политизировавшийся в 1905 году и чуть не угодивший в тюрьму на большой срок за статью в сатирическом журнале год спустя, резко деполитизировался [Лавров 2016]. В дневниковой записи от 19 июня 1917 года он отмечает, что следить за страданиями героя Стендаля ему интереснее, чем за революцией в Петрограде [Чуковский 1991: 79].

А юный Константин Паустовский в «Повести о жизни» предстает абсолютным эскапистом, мимо которого проходят важные политические события, нисколько не отвлекая автора от любимых книг, чарующей среднерусской природы и фантазий о путешествиях в дальние страны. «Эти наивные детские представления и страстное увлечение мое литературой привели к тому, что примерно до Февральской революции я ничего толком не знал о революционном движении», – честно констатирует Паустовский. Тем не менее неожиданно грянувший Февраль он принял с энтузиазмом. Надежды, мечты и фантазии узкого круга интеллигенции к этому времени распространились весьма широко [Кн. 2: Беспокойная юность]. «Я встретил Февральскую революцию с мальчишеским восторгом, хотя мне было уже двадцать пять лет. Мне наивно верилось, что эта революция может внезапно переменить всех людей к лучшему и объединить непримиримых врагов. Мне казалось, что человеку не так уж трудно ради бесспорных ценностей революции отказаться от пережитков прошлого, от всяческой скверны и прежде всего от жажды обогащения, национальной вражды и угнетения себе подобных. Я всегда был уверен, что в каждом человеке заложены зачатки доброй воли и все дело лишь в том, чтобы вызвать их из глубины его существа» [Кн. 3: Начало неведомого века].

Наверное, подобной надеждой на внезапную перемену людей к лучшему был вдохновлен и Александр Блок, когда в поэме «Двенадцать» рисовал весьма неоднозначную картину революции, но все же пришел к выводу, что у его шагающих во мраке героев «Впереди – с кровавым флагом, // И за вьюгой, невидим, // И от пули невредим, // Нежной поступью надвьюжной, // Снежной россыпью жемчужной, // В белом венчике из роз – // Впереди – Исус Христос».

После Октября 1917 года, когда большевистская пропаганда стала обрушиваться на многомиллионные массы, идеологизированность населения резко возросла. В годы Гражданской войны возник «революционный психоз». Подвергнувшиеся ему люди искренне рвались в бой с буржуазией всей планеты. Правоверные коммунисты бредили мировой революцией и готовы были принять в ней самое экзотическое участие. Историк Владимир Булдаков приводит целый ряд примеров подобного психоза. Житель Орла Вениамин Израилев в возрасте 24 лет написал письмо Сталину: «Буржуазия Европы в предсмертных судорогах… Пошлите меня в Лондон и дайте мне эскадрон всадников Чичен (так в тексте, имелись в виду чеченцы. – В. Б.). Дайте мне шпагу, сделанную из тульской стали, и напишите на ней: „Коммунизм или смерть“. В Лондоне я буду говорить с раввином на древнееврейском языке, спрошу, отдадут ли иуды фабрики, заводы рабочим или нет, то я буду делать то, что делал тов. Петерс в Ленинграде в 1919 году – террор, красный террор». Красный командир Александров из Москвы тоже предлагал Сталину сформировать полк из кавказцев, но направить его хотел в Польшу или Румынию. Старый большевик Райдук выбрал иные направления для развития мировой революции: «Я прошу разрешения партии отправиться для совершения террористического акта в одну из двух стран – Китай или Болгарию». Коммунист Грицкий из Грозного четко представлял себе цели задуманной им операции: «Создайте ударную группу по обезглавливанию империализма. Пустите меня в Германию, и я обезглавлю Каутского». Курсант из Ленинграда намечал себе более реалистичные цели: «Если бы в Эстонии разгорелось восстание, то я бы уже шагал по полям Эстонии». Наконец, священник Ярчуков, примкнувший к красным, готов был освятить всю эту деятельность в духе известной блоковской поэмы: «Я призываю весь народ Украины и Московии на смертный бой (войну) с англичанами и благословит дело войны с ними Христос» [Булдаков 2012: 11–114].

Завершилась Гражданская война, началась война внутрипартийная – между троцкистами, сталинистами, зиновьевцами… И вновь язык большевистских элит проникает в народные массы, заражая их «высокими идеями». В самом конце 1925 года, сидя в московской ночлежке, «мыслящий пролетарий» думает о судьбах Родины и революции, о коммунизме и равенстве, а затем резюмирует на доступном ему языке: «Я не могу подробней выразить все мысли, потому голодный безработный во вшах, словом, завидую недавно