Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

и Есенина, с появлением русской религиозной философии Серебряного века, размышлявшей о смысле жизни, о самопознании и самореализации. В известном смысле советский эксперимент был даже консервативной реакцией на индивидуацию, которую осуждали, вытравляли и изгоняли прочь на «философских пароходах». Народная масса, не успевавшая в своем развитии за индивидуализировавшимися представителями элиты, да и не понимавшая сути индивидуации, стремилась затолкать «выпендривавшуюся» личность обратно в коллектив, заставить соблюдать общие нормы, принудить жить и даже мыслить так, как жила и мыслила толпа.

Частной жизни, по сути, не было. «Завод – отец, // Ячейка – дом, // Семьища – книги, труд, ребята. // Мы в Комсомолии живем – // Стране великой и богатой» [Безыменский]. Если требовалось дать характеристику поведению товарища, то можно было «вываливать» на всеобщее обсуждение любую информацию о нем: «Рассказ о происшествии в общежитии, запомнившийся спор, жест, молчание – все подлежало оценке коллектива» [Халфин 2023: 372]. «Кипят сердца и мысли наши, // А речь восторженно буйна. // Сегодня, после пшенной каши // Мы учредили трибунал» [Безыменский]. Взаимный надзор представлял

то скальное основание, на котором покоятся горы советской власти, в котором укоренены властные пирамиды и лестницы. <…> В системе взаимного надзора господствует не оруэлловский Большой Брат, а целая братия. В этой сети взаимного принуждения нет единственной вершины власти, где принимаются решения, вершится суд и назначаются награды и наказания. Вместо этого есть децентрализованная капиллярная сеть сообщающихся сосудов власти, сеть надзирающих друг за другом и позорящих друг друга равных братьев, произволу которых в процессе принуждения к добродетели подвергается каждый из них [Хархордин 2002: 122, 139].

По сути дела, и впрямь судили без отрыва от пшенной каши.

Человека обвиняли в том, что он «в связи с женитьбой начинает подпадать под влияние обывательщины», а бедолага оправдывается: «Мещанства я в себе не вижу, ибо не стремился создать семейной обывательской обстановки, а поселился вместе в одной комнате с ребятами» [Халфин 2023: 377]. Даже стремление жить интеллектуальной жизнью за закрытой дверью не спасало от подозрений. Про некую даму говорили: «Замкнувшись в своей комнате за книгой, совершенно оторвалась и не интересовалась жизнью кружка» [там же: 324]. Несчастная категорически отрицала свою интеллигентность, точнее соглашалась считаться представителем интеллигенции трудовой, подчеркивая, что не чужда пролетариату [там же: 325].

В такой ситуации образование оказывалось опасно для молодого большевика. Марксистское воспитание и связанная с ним убежденность приветствовались, однако «ненужные знания» вызывали настороженность в коллективе. «Долголетнее изучение Талмуда оставило на нем большой налет индивидуализма», – говорили про некоего тов. Кагана [там же: 360]. Да что там Талмуд! Другого товарища коллектив осуждал просто за то, что он целых 10 лет учился при старом режиме. «Он не жил ни среди рабочих, ни среди вообще трудовых масс. Поэтому у него никакой пролетарской идеологии не выработалось, а поэтому он и сам не замечает своих ошибок и уклонов». Обвиняемый в ответ утверждал, что не является таким уж умным: «Я учился не 10 лет, а всего 4 года» [там же: 340, 344].

Излишне образованные коммунисты могли подвергнуться чистке. «Чистка должна носить характер проветривания засидевшихся за учебой товарищей» [там же: 311]. Общая логика формирования студенческой массы состояла в том, чтобы привлекать к учебе молодежь, происходившую из рабочих и крестьян, а не тех, кто учился при царизме в высшей и средней школе [там же]. И в этом была с точки зрения «пролетарской диктатуры» определенная логика. Ведь образованные стремились вести дискуссии, оспаривать общее мнение, демонстрировать свое знание фактов в ущерб знанию идеологических догм. «В вузах имеются люди с преувеличенным самомнением, совершенно не познающие задачи нашей партии… Им, видите ли, тесно, их душат» [там же: 307]. От коммунистов требовали, чтобы они сразу после завершения любой внутрипартийной полемики однозначно становились на сторону большинства вне зависимости от того, умное ли принято решение. «Наша партия – не клуб для дискуссий, а организация коллективного действия рабочего класса, – писала партийная пресса. – Кто после съезда ищет свободы за отвергнутые партией взгляды, тот либерал по своей натуре, не ленинец» [там же: 501].

Искали замыслов, а не умыслов

Философ и публицист Александр Зиновьев (1922 г. р.) написал книгу «Гомо советикус» и дал в ней краткую, жесткую, местами абсурдную и совершенно ненаучную, но весьма образную характеристику своего героя – советского человека, гомососа, который готов на все и ко всему. Это характеристика человека первого поколения, целиком сформировавшегося в СССР, человека, порожденного условиями существования общества коммунистического (социалистического) и являющегося носителем принципов жизни этого общества [Зиновьев 1991: 309–313]. Особенность этого поколения, которое следует назвать сталинским, формировалась тремя важнейшими событиями 1930‑х годов – коллективизацией, индустриализацией и репрессиями. В совокупности они создали базу для «сталинских социальных лифтов», в которых запредельная жестокость по отношению к одной части населения сочеталась с карьерными возможностями, предоставлявшимися другой.

Леонид Брежнев (1906 г. р.) – будущий генеральный секретарь ЦК КПСС – не был в молодости, судя по всему, идейным революционером. Но ему довелось трудиться на Украине во время страшного голода 1933 года. В округе, где он жил, более 2000 крестьян жестоко страдали от недоедания, известен случай каннибализма [Шаттенберг 2018: 47]. Думается, насмотревшись таких ужасов, Брежнев затем стремился любой ценой сделать карьеру, получить хорошую должность и сытный паек.

Журналист Максим Трудолюбов* описал биографию своего деда, родившегося в 1915 году в рязанской деревне, но уже в 15 лет бежавшего оттуда в город. Уехал он «потому что после того, как народ согнали в колхоз, жить привычным хозяйством большой семьей стало голодно и невозможно. <…> Его первым занятием в городе была клепка котлов на асфальтовом заводе. Там же, под котлами, он вместе с другими рабочими в первое время и жил. Это была ужасная и оглушительная в буквальном смысле работа. Но на прекрасный косогор в родительский дом он возвращаться не собирался» [Трудолюбов 2015: 15–16].

Мой тесть, Коротков Михаил Александрович (1926 г. р.), в раннем детстве перенес страшный голод в казачьем хуторе на Дону. Рассказывал, что спас семью от смерти его отец, умело ловивший рыбу в то время, когда государство изымало у крестьян хлеб. Покинул родные места Михаил под конец войны: отправился на фронт. А после демобилизации обосновался в Ленинграде, женился, устроился на завод рабочим, стал ударником, получил квартиру. Весь его мягкий крестьянский облик, как будто бы взятый из романов писателей-деревенщиков, так контрастировал с городской жизнью, что дочь временами спрашивала его, почему он не вернулся после войны домой на хутор. Тесть лишь пожимал плечами: ну и что бы я там делал?

Коллективизация и связанный с ней массовый голод на селе стимулировали многих деревенских жителей перебираться в город. Вообще-то для человека традиционного общества подобный радикальный выбор представляет собой нелегкое решение. Консерватизм мышления заставляет оставаться на старом месте, жить привычными ценностями и переживать трудности (неурожаи, болезни, эксплуатацию), стиснув зубы. Но коллективизация породила бедствия значительно более сильные, чем те, что возможны в обычной ситуации. С одной стороны, массовый голод вынуждал тех, кто имел возможность уйти из села, искать любое место с гарантированным пайком. С другой стороны, ликвидация частной собственности и кулацких хозяйств навсегда лишала крепких мужиков возможности добиться успеха не сходя с места. Теперь нельзя уже было перевести хозяйство на капиталистический лад и существенно повысить уровень потребления. В такой ситуации самым рациональным выбором для крестьян стало легальное бегство из села.

Индустриализация, нуждавшаяся в миллионах рабочих рук, предоставила возможность для такого бегства. В 1930‑х годах более 25 миллионов советских людей перебралось из деревни в город [Вишневский 2010: 87]. Крестьянин получал