Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

с опасением потерять работу, статус и доходы в случае проявления нелояльности. Мне кажется, он даже мысленно не мог представить себе подобное проявление, поскольку оно было бы в его представлении совершенно бессмысленным, абсурдным, иррациональным действием. Откровенно глупым. И меня он постоянно предостерегал от глупости: не болтай лишнего, хорошо учись, проявляй лояльность к Системе – тогда сможешь устроиться на хорошую работу и хорошо зарабатывать. Впрочем, сболтнуть было особо нечего: самиздата мне не давали, подрывных разговоров на кухне не вели. Правда, политические анекдоты рассказывали и слушали «вражьи голоса». А временами папа позволял себе заметить в кругу семьи, что райком не должен вмешиваться в хозяйственные вопросы, поскольку, в отличие от производственников, не разбирается в экономике.

В перестройку, когда я стал позволять себе некоторые «глупости», отец впервые начал за меня беспокоиться, руководствуясь принципом «Товарищ, верь, пройдет она – // И демократия, и гласность. // И вот тогда Госбезопасность // Припомнит ваши имена». Однако в 1990‑х годах, когда старая система рухнула, а я стал более-менее популярным в Петербурге обозревателем, отстаивающим рыночные ценности, он легко отказался от «старой веры» и полностью меня поддержал. Идейно в старом мире его ничего не держало. И это несмотря на то, что, как пенсионер, отец жил бедно, а некоторые его друзья-пенсионеры кляли реформы на чем свет стоит. Примерно так же, как у отца (от советского конформизма к поддержке рынка), шла эволюция у моего научного руководителя профессора Андрея Демина (1925 г. р.), специалиста по ленинской теории империализма [подробнее см.: Травин 2025в].

Так или иначе конформизм затрагивал всех, кто хотел чего-то в жизни добиться. Кинорежиссер Эльдар Рязанов (1927 г. р.) в молодости снимал документальные фильмы. «Я был продуктом своего времени, – отмечал он. – Все лакировали действительность. И я не хотел отставать от своих старших, увенчанных лаврами коллег. Я тоже лакировал жизнь, как умел. Снимая фильм о нефтяниках Кубани, я заставил покрасить фасад магазина, чтобы он выглядел на экране новеньким и красивым» [Рязанов 1991: 39]. Однако, когда пришли более мягкие времена, а сам Рязанов достиг успеха, он снял острый фильм «Гараж», в котором высмеивались и советская мораль, и советская хозяйственная система.

Идея большого общего дела в сталинском поколении становилась более сложной, чем в предыдущем. Дело могло быть теперь не столько революционным, сколько державным, хозяйственным или просто романтическим. Оно могло быть густо замешено на конформизме. Но оно было! И уклоняться от большого общего дела в условиях коллективистских форм существования было чрезвычайно трудно.

Большая часть городского населения по-прежнему жила в коммунальных квартирах, общежитиях и бараках, а потому усиленно «подвергалась коллективизму» (с опасностью соседского доноса и коммунальной склоки). «В коммуналках формировалось чувство советского коллективизма, которым так гордилась партия большевиков. Возникавший в коммуналках на почве всеобщей нужды, он нивелировал любые личностные различия и способствовал формированию особого социалистического конформизма, свойственного стае. Ее легко было натравить и на „врагов народа“, и на любого инакомыслящего или ведущего себя в быту не так, как остальные <…> Повседневность коммуналок лишала живущих в ней людей даже маленького кусочка скрытой личной жизни, к которой так тянется человек. Самые потаенные стороны быта становились достоянием всей квартиры» [Лебина 2015: 109, 118]. Но теперь коллективизм уже был не светлой целью сознательной части общества, а большой проблемой. Успешный человек стремился достичь таких номенклатурных высот, при которых появлялись отдельные квартиры и уютные дачи, на которых никакой коллективизм ему больше не грозил.

Различные группы населения, не имевшие шансов пробиться в ряды номенклатуры, продолжали мечтать о коммунизме с распределением по потребностям, но при этом желали удовлетворить некоторые свои потребности раньше других. Скажем, в хрущевскую эпоху при обсуждении проекта новой Программы КПСС ветераны отмечали, что у них, в отличие от молодежи, нет шансов дожить до коммунизма, а потому надо дать им хотя бы «малый коммунизм» прямо сейчас, освободив от платы за транспорт, жилищно-коммунальные услуги и отдых в санаториях. Наряду с «пенсионерским коммунизмом» формировался не менее практичный «женский», предполагавший, что государство целиком обеспечит потребности детей: от бесплатного содержания в интернатах до бесплатного питания, одежды и школьных принадлежностей тех, кто остается в семьях [Фокин 2017: 135–136, 156–158].

Все большей формальностью становилось следование официальной идеологии, однако она не умирала, а трансформировалась. Невозможно было не замечать нараставшие проблемы социализма, о которых уже ходили анекдоты*. Но «несмотря на анекдоты, – вспоминала диссидент Людмила Алексеева, – мы продолжали верить, что марксизм – самое прогрессивное учение, а социализм – светлое будущее человечества» [Алексеева 2006: 46]. Проблемы же списывались на «карьеристов, в огромном количестве хлынувших в партию ради личной выгоды» [там же: 56]. Алексеева (1927 г. р.) в конце концов от этой веры отошла, но экономист Станислав Меньшиков (1927 г. р.) – один из лучших знатоков капитализма среди советских ученых – продолжал верить, несмотря ни на какие разочарования: «Прочитав Оруэлла, я горько расплакался, настолько мне стало обидно за наш искореженный социализм. Но моих убеждений даже оруэлловский талант не изменил, как и талант Солженицына. <…> Мой идеал – социализм с человеческим лицом» [Меньшиков 2007: 165, 537]. У других представителей сталинского поколения вера в социализм пошатнулась, однако оставалась вера в прогрессивный СССР [Житомирская 2008: 138].

Конечно, приверженность делу коммунистической партии каждый должен был демонстрировать всеми возможными способами, но, если судить по косвенным признакам, марксизм переставал интересовать новое поколение. «„Подученные“ на рабфаках и в комвузах партийные функционеры „второй волны“ уступали своим предшественникам во многих отношениях, – справедливо отмечал социолог Борис Фирсов. – Для них марксизм-ленинизм в полном смысле этого слова стал догмой, мертвой буквой» [Фирсов 2088: 22–23]. Важнейшим текстом оказался «Краткий курс истории ВКП(б) [Козлова 2005: 201]. Его вполне хватало для демонстрации требуемой идейности. Ни «Манифест коммунистической партии», ни «Капитал» не читали по зову сердца. А тот, кто читал классиков марксизма, скорее разочаровывался в них, чем укреплял веру в их учение [Алексеева 2006: 84].

Стремление к большому общему делу способствовало не развитию марксизма, а своеобразному ренессансу романтизма, формированию культа новых героев, причем не обязательно прославившихся делом борьбы за интересы пролетариата. «Гром оркестров и ритм маршей должны были заглушать топот ног, идущих по этапу» [Колесников 2010: 249]. Верить стремились в то, что красиво, а не в то, во что следовало бы верить, исходя из текстов «священных книг» уходившего в ГУЛАГ поколения. Дети революционеров и миллионы их сплоченных коллективизмом ровесников в 1930‑х годах «любили атласы и энциклопедии, запоминали флаги и столицы, собирали монеты и марки. Все они были челюскинцами и детьми капитана Гранта: знания и приключения слились воедино. Гимном десятилетия была песня „Вольный ветер“ из фильма по роману Жюль Верна (Мосфильм, 1936 г.). „Спой нам, ветер, про дикие горы, про глубокие тайны морей, про птичьи разговоры, про синие просторы, про смелых и больших людей!“ <…> Многие литературные герои детей Дома (правительства. – Д. Т.) были бунтарями, но очень немногие – Овод, Спартак, Павел Корчагин – сознательными революционерами» [Слезкин 2019: 596–597].

В сталинском поколении были люди, верившие в нематериальные ценности, поскольку надо же было верить во что-то великое, если у тебя есть внутренняя потребность в Вере. В сталинском поколении были люди, верившие в материальные ценности, поскольку очень уж удобную систему для карьеры создал великий вождь и учитель. Имелись те, которые могли сравнительно легко приспособиться, поскольку волна репрессий прокатилась где-то вдали от них. И имелись те, кому конформизм давался сложнее из‑за сгинувших в ГУЛАГе друзей и близких родственников. Все эти люди могли по-разному смотреть на мир, по-разному служить Системе, по-разному стремиться к своим целям. Но в любом случае это уже были не те люди,