Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

с высокими идеалами могут политическую схватку проиграть. Революция их пожрала вместо использования для реализации возвышенных целей. Сопереживание героям тогда не превратилось у меня в знание, но впоследствии облегчилось понимание революции, поскольку по красивой схеме, проповедовавшейся марксизмом, прошла большая трещина. «Драмы революции» подготовили меня к тому, чтобы со временем сделаться реалистом. Прочтя через много лет хорошие научные труды как о французской, так и о русской революции, я уже не сопротивлялся инстинктивно новым знаниям. Я быстро понял, что революция на то и дана нам, чтобы своих детей пожирать. Межпартийные и даже внутрипартийные склоки, дрязги, интриги совсем не являются случайностью. Они есть именно то, к чему революция ведет.

Чем дальше семидесятник уходил в историю, тем больше там удавалось проследить признаки истинной политической жизни, которой брежневский Советский Союз не имел. Интуитивно я чувствовал к этому интерес, прорвавшийся на поверхность лишь в годы перестройки, когда мне довелось взяться за настоящий анализ современной политики. А в 1970‑х годах практическая жизнь заменялась литературой. Еще до Роллана я прочел шекспировские исторические драмы с их кровавыми интригами, и с тех пор меня тянуло к медиевистике, затмить которую не смог даже интерес к судьбе Дантона, Робеспьера, Сен-Жюста и иже с ними. Несмотря на существенное отличие давних средневековых катаклизмов от нынешних, главное в исторических хрониках имелось. Шекспир демонстрировал нам различные группы интересов, вступающие между собой в схватку. Конечно же, представители тех групп не пилили бюджеты и не ставили под контроль разнообразные источники ренты. Однако они боролись за власть, то обостряя междоусобные конфликты, то заключая между собой компромиссные соглашения, и это по большому счету было примерно тем же, что мне приходилось осмысливать в будущем, когда я стал профессионально заниматься аналитикой для разных газет, журналов и интернет-изданий.

Но в детстве мой интерес к Средневековью представлял собой абсолютный эскапизм. Я обнаруживал истинную жизнь в художественной исторической литературе и лишь по мере взросления пытался дополнять ее настоящей научной литературой, то есть профессиональными трудами историков. Хорошо известна фраза академика Александра Панченко «Я эмигрировал в Древнюю Русь». Подросток-семидесятник, в отличие от маститого академика, не мог выразиться столь же красочно, но, по сути дела, в моем случае речь шла об «эмиграции» куда-то в Средние века, во времена рыцарских турниров, кровавых схваток за власть и ярких, отважных героев, столь отличающихся от бессильных, престарелых членов мутного брежневского Политбюро. Хорошо помню, что однажды в середине 1980‑х годов я откровенно беседовал со старшим коллегой и тот отметил, что мы ведь до сих пор не знаем толком своей истории. Он, конечно, имел в виду эпоху революции и сталинский период – те времена, о которых официоз выдавал нам лишь приглаженные сведения. Но я был столь аполитичен, что подумал об истории давних веков и слегка удивился: почему же не знаем? Существуют ведь Карамзин, Соловьев, Ключевский…

В идеале я хотел бы всю жизнь провести за чтением книг и размышлениями о далеком прошлом. Не только о войнах, интригах, политике, но и о душевных страстях героев Толстого, Достоевского, Чехова, Лермонтова, Шиллера, Голсуорси. Подобный эскапизм был проявлением как моей индивидуальности (то есть того, что заложено в меня генетически), так и той культуры, которую я почерпнул из великих книг, прочитанных в молодости. Однако семидесятник не принадлежал только лишь самому себе. Он принадлежал еще и своему поколению. Прагматичному поколению людей, стремившихся максимально адаптироваться к сложившейся в СССР ситуации. Поэтому я так и не эмигрировал в прошлое (Алексей Юрчак справедливо пишет о недостаточности понятия «внутренняя эмиграция» [Юрчак 2014: 265–266]), а начал приспосабливаться к реальности, едва лишь окончил школу. С этого момента эскапизм оказался густо замешен на неизбежном в таком случае цинизме. Я произносил все нужные начальству слова и совершал требовавшиеся от меня ритуалы, но любил анекдоты про Брежнева и загнивающий советский строй. При этом ни попыткам пристроиться к системе, ни скрытой оппозиционности никогда не отдавал душу. Жизнь выстраивалась по прагматичному сценарию: сдать все экзамены, написать диплом, защитить диссертацию, а потом уйти наконец в историческую науку и в художественную литературу, отдавая при этом ежедневную дань рутине за солидные по тем временам 320 рублей (доцентский оклад) в месяц.

В свободные часы я по-прежнему отправлялся глубоко в прошлое, пытаясь, в частности, разобраться в марксистской концепции общественно-экономических формаций, примитивизм которой ощущался тогда всяким, кто серьезно читал книги по истории. Мне удалось раскопать в старых журналах дискуссию 1920–1930‑х годов об «азиатском способе производства», и спокойные, творческие дни, проведенные в заставленном старыми фолиантами зале «Публички» (ныне РНБ), были достаточной компенсацией за необходимость соблюдения коммунистического ритуала. Можно с уверенностью сказать, что именно из тех юношеских изысканий, осуществлявшихся, естественно, еще в рамках марксизма, выросли затем мой интерес к теории модернизации и те книги, которые я написал уже в 2000‑х годах.

…А Прага сердце мне не разорвала

В этом месте наступает особенно сложный для меня момент исследования, поскольку нельзя одной фразой отделаться от советских идеологических ритуалов, которые семидесятники совершали. Чем были они для нас? Испытывали ли мы за них стыд? Ощущали ли болезненный дискомфорт, чреватый психосоматикой? Интересное сравнение предложил мне в беседе генерал-полковник ФСБ Виктор Черкесов (1950 г. р.), рассказывая о том, как он воспринимал в молодости советскую идеологию со всеми ее «странностями». Это как дежурная лампочка, постоянно горящая в помещении, отметил он. Если горит, значит, так надо, но в реальной жизни, в работе на нее просто не обращаешь внимания [Черкесов. Интервью]. Я, правда, должен был на нее обращать внимание в работе, поскольку политэкономия в советское время являлась идеологической дисциплиной, но отличие моей трактовки от трактовки Черкесова состояло лишь в том, что я не держал в голове слов «значит, так надо». Неплохо было бы в принципе запустить в эту «лампочку» кирпичом, однако печальные последствия такого «хулиганства» осознавались столь отчетливо, что бунтарские мысли даже не приходили мне в голову. Полностью игнорировать советский ритуал не мог ни один семидесятник, за исключением тех, кто готов был пройти через психушки и лагеря, отстаивая собственную позицию.

Система, в которой мы жили, тогда представлялась непотопляемой, и трудно было представить себе, что она внезапно рухнет. Алексей Юрчак дал потрясающе точное название своей книге о той эпохе и о нашем поколении – «Это было навсегда, пока не кончилось» [Юрчак 2014]. Система выглядела чем-то столь же естественным, как дождь, снег или ветер. Возможно, нам хочется, чтобы всегда светило солнышко, однако в здравом уме и твердой памяти мы все же всегда приспосабливаемся к непогоде. Покупаем плащи, строим жилища, утепляем их на зиму. Семидесятник, сформировавшийся в брежневские годы и не видавший никакой иной жизни, естественным образом приспосабливался к тому, чтобы всю жизнь существовать в подобной системе, казавшейся со стороны нелепой. Поэтому вопрос о выборе между карьерой и борьбой для нас даже не стоял. Он мог стоять для части шестидесятников, видевших оттепель и способных верить в то, что она когда-нибудь все же вернется, но не для семидесятника, от которого и хрущевская либерализация, и либерализация эпохи Александра II были в равной степени далеки.

Понятно, что в любом поколении есть люди, делающие моральный выбор между конформизмом и нонконформизмом. То есть отвергающие конформизм не потому, что имеется хоть какой-то шанс победить Систему, а потому, что есть желание достойно пасть под ее пятой. Такая позиция заслуживает уважения, но она всегда удел маргиналов. Стандартный семидесятник не стремился сражаться с ветряными мельницами. Хоть в идеале он, конечно, предпочел бы жить не в брежневском СССР, а в свободной стране, на практике приходилось делать все возможное