Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

напротив, подталкивали, чтобы статистика подтверждала устаревший тезис, будто КПСС – партия пролетариата. Но я по причине провала на вступительных экзаменах временно оказался пролетарием, электрослесарем на ТЭЦ № 7 Василеостровского района Ленинграда. Глупо было этим не воспользоваться. Я подал заявление в КПСС, продемонстрировал свою политическую грамотность (что было нетрудно на пролетарском фоне) и оказался членом партии.

Много лет спустя я прочел у Сергея Довлатова в повести «Компромисс» точные и остроумные размышления о том, как советская власть позволяла выживать журналистам, то есть людям, считавшимся почти идеологическими работниками. «Одному разрешается пить. Другому – хулиганить. Третьему – рассказывать политические анекдоты. Четвертому – быть евреем. Пятому – беспартийным. Шестому – вести аморальную жизнь. И так далее. Но каждому дозволено что-то одно. Нельзя быть одновременно евреем и пьяницей. Хулиганом и беспартийным». Так как по советским анкетным правилам я считался евреем, мне нельзя было быть беспартийным. Так как я не был политическим активистом, мне следовало хотя бы быть образцом прилежного поведения. И так как я никогда не сотрудничал с госбезопасностью, мне следовало воздерживаться от аморальной жизни. Насколько можно сейчас судить, подобный срединный путь и впрямь помог мне в определенный момент. Когда в 1983 году (после окончания университета) папин знакомый с помощью обмена услугами содействовал моему сравнительно удачному распределению на работу в небольшой ленинградский институт, требовалось заручиться не только поддержкой ректора, но также поддержкой секретаря Петроградского райкома КПСС по идеологии. Без визы сотрудника столь высокого ранга институт не мог принять на работу даже такую ничтожную фигуру, как ассистент кафедры политэкономии. К счастью, искомую визу я получил. Думаю, не в последнюю очередь потому, что состоял в партии. Райком рисковал, принимая на работу человека, имеющего право эмигрировать в Израиль. Однако пошел на сей риск. Возможно, потому, что в случае возникновения инцидента райком всегда мог сослаться на то, что недосмотрели за мной те люди, которые принимали в партию. Так я получил возможность заниматься тем делом, которое мне нравилось, – читать, писать, размышлять о проблемах социально-исторического развития. Так я начал привыкать к системе компромиссов, без которых занятие любимым делом было немыслимо. Так я научился воспринимать брежневский СССР лишь в качестве неизбежного фона, на котором яркой краской прорисовывалась возможность самореализации – то главное, ради чего человек живет на свете. Занятия со студентами и лекции на предприятиях были частью этого самого фона. Я соблюдал правила игры, стараясь работать хорошо, но не пытаясь взорвать Систему даже в рамках отдельно взятой лекции. Семидесятнику думать о подобных вещах не пристало. Советскую систему, как и порожденный ею образ мысли всего поколения семидесятников, взорвала лишь перестройка.

Синтез семидесятника

В перестройку, собственно, и произошло мое реальное взросление – переход от явного эскапизма и стыдливого цинизма к умеренному активизму и еще более умеренной политизации. Синтезировалось все, во мне заложенное, на заседаниях неформального клуба «Синтез», значение которого выходит далеко за пределы обычной клубной деятельности советской эпохи [подробнее см.: Травин 2023б].

Дело было в середине 1980‑х годов – при Горбачеве. Я тогда преподавал политэкономию, писал потихоньку кандидатскую и потому временами заглядывал на экономический факультет ЛГУ, где как-то раз столкнулся с Андреем Илларионовым*, моим бывшим однокурсником. В начале нулевых Илларионов стал известен как экономический советник президента Владимира Путина, но в тот момент был, как и я, никому еще не известен. Впрочем, в отличие от меня, Андрей уже тогда отличался изрядной целеустремленностью. Хотя советская система формировала всех нас так, чтобы мы встраивались в ряды граждан, колеблющихся лишь вместе с генеральной линией партии, некоторым молодым людям удавалось прорываться из системы наружу – в ту сферу, где можно проявлять самостоятельность. Илларионов явно был среди них. Года через два после той встречи он, например, умудрился в Эстонии познакомиться с лидером Народного фронта (НФ) Эдгаром Сависааром и получить от него приглашение на летнюю Школу русскоязычных членов НФ. В то время даже политически продвинутые люди в России толком не знали, что происходит в Эстонии. А Андрей не только нашел лидера НФ в его «логове», но и сумел пробудить к себе доверие. Любопытно, что в итоге он на Школу не поехал (помешали иные дела), а чтобы «место не пропадало», позвонил за пару дней до начала мне, назвал место встречи в Таллинне и отправил на это мероприятие, которое затем открыло мне дорогу на Первый конгресс НФ Эстонии, где впервые в истории СССР состоялся контакт между высшим партийным руководством и неформальным движением.

Это, впрочем, уже другая история, а пока вернемся назад. Андрей сказал мне, что в ЛДМ (Ленинградском дворце молодежи) формируется Клуб молодых экономистов. Я не знал, что там будут за экономисты, но потребность в неформальном научном общении была столь велика, что сразу захотелось зайти в ЛДМ. В университете нас учили плохо. Имелись, конечно, хорошие преподаватели, и они помогали нам как могли. Но идеологическое давление было столь сильно, что на главные вопросы ответов мы не получали, а потому стремились искать их сами. Клубное общение для этой цели подходило оптимально, а начавшаяся уже перестройка позволяла обсуждать не только то, что принято обсуждать в университетских аудиториях.

Тогда трудно было даже догадываться, как много мне даст Клуб молодых экономистов, быстро переименованный в «Синтез», поскольку экономикой мы ограничиваться не хотели. Ключевых членов «Синтеза» я считаю моими истинными учителями, хотя по возрасту мы не различались. Для того чтобы показать, какой народ собрался в том клубе, я забегу вперед и скажу, кто кем впоследствии стал.

Про Илларионова* я уже сказал, хотя к этому надо добавить, что уже в 1993 году Андрей стал советником премьера Черномырдина. Самой высокопоставленной персоной из членов «Синтеза» оказался в конечном счете Алексей Миллер, который четверть века возглавляет «Газпром». Еще надо отметить Михаила Дмитриева. Он давно уже не стремится к известности за пределами узких кругов аналитиков, но в конце 1990‑х годов был первым замминистра труда, а в начале нулевых – первым замминистра экономического развития. Именно Дмитриев разработал концепцию «накопительной» пенсионной реформы. Не той псевдореформы, которая прошла у нас недавно и привела к повышению пенсионного возраста, а настоящей – той, что могла поставить пенсию в зависимость от труда человека и от успешности превращения его сбережений в инвестиции. Еще одна интересная фигура – Дмитрий Васильев. Он, как и я, не был среди ярких членов «Синтеза». Мы с ним больше слушали других, чем выступали, но Васильев уже в 1991 году стал важной фигурой среди реформаторов – зампредом Госкомимущества, то есть «министерства приватизации». Именно Васильев разрабатывал методологию приватизации, и во многом от его работы зависело то, каким образом госсобственность станет частной. Когда приватизация закончилась, Васильев стал формировать российский рынок ценных бумаг, а после него этим делом занимался Дмитрий Панкин – другой наш «коллега» по посиделкам в «Синтезе». И наконец, Михаил Маневич – трагическая фигура, о которой вспоминается с грустью. Миша был одним из самых мягких и обаятельных людей в нашей компании. Даже трудно понять, как ему с этой мягкостью удалось стать вице-губернатором Петербурга. Он был им до 18 августа 1997 года, когда киллер выстрелом с крыши поразил насмерть Маневича прямо в его служебной машине, выезжавшей с Рубинштейна на Невский. Вот уже четверть века Миша лежит на Волковом кладбище рядом с Блоком и Апухтиным. Порой я там бываю и захожу к могиле, но так и не могу себе представить по-настоящему, что рядом с великими русскими поэтами захоронен мой старый добрый знакомый.

Как ни странно, душой клуба и самым интересным его членом был человек, которого сегодня