Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

о том, как застрелилась жена маршала Семена Буденного, заставшая мужа с любовницей. «Я понял, – рассказывал мне Драгунский, – что мир состоит из принцев и дворников. Мы живем в подвале, а они – наверху». Проникшись подобными настроениями, Денис уже лет в 12 тайком из протеста рисовал триколоры, двуглавых орлов и всякие подобные картинки, противоречащие советской символике. А в девятом классе хотел даже создать антисоветскую группу, но мама запретила, и Драгунский не стал открытым антисоветчиком. Зато лет с 14 читал самиздат. К такому просвещению родители относились спокойно. В результате о преимуществах буржуазной системы, как и об экономических провалах советской, Драгунский имел представление уже к середине 1970‑х. Брежневский режим не рассматривался как жизнеспособный: если не сталинизм, то капитализм. Получив адекватные представления о том, что есть что, Денис Викторович годам к 19 стал аполитичен: «Я сходил с троллейбуса у Большого театра и шел к себе в университет на Моховую. Дул теплый весенний ветер, девушки были красивы, и все остальное мне представлялось совершенно неважным. Новая революция, свержение советской власти не стоят ведь тех страданий, которые принесут. У нас нынче нет голода, нет войны. Есть квартира, машина. Есть Таганка, Эфрос, МХАТ… И ладно» [Драгунский. Интервью].

В еврейских семьях развитие взглядов подраставших семидесятников часто зависело от того, насколько затронул их советский антисемитизм. Учитель истории, автор новаторских учебников Леонид Кацва (1957 г. р.) трансформацией взглядов обязан Шестидневной войне. В тот момент стало ясно, что советская пропаганда врет. Несмотря на это, Кацва и дальше какое-то время сохранял представление о возможности строительства коммунизма. Ему запомнился случай, когда знакомый парень (на пару лет старше) вдруг объяснил, что коммунизм невозможен, поскольку в этой системе не будет стимулов производить товары. Когда Леонид Александрович учился в старших классах, его дед (происходивший из семьи, владевшей до революции в Лодзи текстильными фабриками, но при этом бывший меньшевик, прошедший через ссылки) рассказывал внуку о своей жизни. В частности, он предельно просто растолковал ему разницу между меньшевиками и ленинцами: первые были европейцами, а вторые – азиатами [Кацва. Интервью].

Профессор-политолог Владимир Гельман (1965 г. р.) рос в небогатой семье, где экономить приходилось каждую копейку. Родители никогда не спрашивали его, что подарить на праздник: всегда дарили одежду – полезное, а не приятное. Влезли в долги, чтобы купить кооперативную квартиру и наконец выбраться из коммуналки. Попасть в очередь на бесплатное жилье на работе у отца не смогли из‑за начальника-антисемита. При этом радиоголоса, западное кино и письма от зарубежных родственников, доходившие через третьих лиц, рассказывали о том мире, где люди явно живут богаче. Доступа к самиздату Гельман не имел, но он ему и не требовался для просвещения. В семье порой обсуждался вопрос отъезда за границу, но мама работала на оборонном предприятии, поэтому не имела права на эмиграцию. Хорошо осознавался и тот факт, что в СССР существуют негласные ограничения на поступление евреев в престижные вузы. В итоге Владимир Яковлевич поступил в Политехнический институт, хотя особой склонности к технике не имел. Потом пошел работать на завод, где зарплата всяко была лучше, чем, скажем, зарплата школьного учителя. Но в перестройку Гельман увлекся политикой и полностью сменил характер своей деятельности [Гельман. Интервью].

Самоликвидация андроида

Это все были примеры быстрой трансформации, происходившей под воздействием родителей, родственников, семейного прошлого в целом, а также кинофильмов и радиоголосов. В других семьях моих собеседников формирование ребенка представляло собой более сложный процесс. «Антисистемные» факторы воспитания должны были там перебарывать влияние факторов просистемных.

Первый вице-премьер российского правительства (1997–1998) Анатолий Чубайс (1955 г. р.) отмечал, что в юности на него оказал воздействие старший брат, а затем развитие проходило уже под воздействием других факторов. Поэтому представления о жизни сильно менялись. В нашей беседе Чубайс четко выделил пять этапов своего интеллектуального развития. Когда он был старшеклассником, взгляды оставались типично шестидесятническими: Ленин хороший, Сталин плохой. Затем, по мере углубления знаний, они стали сложнее: Ленин эпохи НЭПа был прав, но Ленин эпохи военного коммунизма ошибался. Третьим этапом развития стало появление симпатий к идее социализма с человеческим лицом. В дальнейшем произошел переход к западному мировоззрению, хотя поначалу левому. Чубайс стал сторонником еврокоммунизма. И наконец он склонился к поддержке частной собственности. Это произошло поздно – примерно в 1988 году. Но даже тогда при обсуждении радикальной статьи экономиста Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги», опубликованной в перестроечном «Новом мире», Анатолий Борисович полагал, что не следует заявлять о преимуществах капитализма. Еще рано. Пустой болтовней на эту тему можно подорвать позиции реформаторов. Таким образом, главный российский приватизатор не был с самого начала поклонником частной собственности. Его взгляды прошли долгий путь, прежде чем научные выводы полностью разбили симпатию к разным формам социализма и коммунизма. В КПСС в 1977 году Чубайс вступал, практически не кривя душой. И четыре раза избирался в партком своего института (занимал даже пост заместителя секретаря парткома по идеологии). Он справедливо полагал, что все дискуссии об оптимальных вариантах развития возможны лишь в рамках КПСС. В нашей беседе он сравнил положение советских коммунистов-реформаторов с положением диссидентов эпохи религиозной реформации, когда все дискуссии велись в рамках церкви. Нельзя было выйти из нее, стать атеистом, а затем обрушиться на догматиков [Чубайс. Интервью].

Многолетний друг Чубайса экономист Григорий Глазков (1953 г. р.) тоже в свое время, поняв неэффективность советского хозяйства, двигался к рыночному социализму и сравнительно поздно пришел к приятию капиталистической системы. При этом он рано счел ее хорошо работающей, но полагал, что между «нами» и «ими» есть очень большие различия, а потому подобное «хорошее» просто не для нас. Нам следует не мечтать о несбыточном, а искать реалистичные пути совершенствования советской хозяйственной системы. Путей таковых, однако, не нашлось, и Григорий Юрьевич принял активное участие в гайдаровских экономических реформах [Глазков. Интервью].

Михаил Дмитриев (1961 г. р.) прошел похожую интеллектуальную эволюцию. Реальные проблемы экономики он осознал рано. Влияли и зарубежное кино, и зарубежные радиостанции, создававшие представление об успехах общества потребления в сравнении с советским обществом. Обучаясь в Ленинградском финансово-экономическом институте, Дмитриев уже к третьему курсу понимал, насколько сильно СССР проигрывает соревнование Западу, но считал, что нужно при этом двигаться в сторону рыночного социализма. Вначале у Михаила Эгоновича сохранялась боязнь «дикого рынка». Сказывалось все же в известной мере влияние советской пропаганды. Реальный перелом во взглядах произошел благодаря изучению экономических достижений рейганомики и тэтчеризма. «Возможно, без влияния Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер у нас не было бы столь радикальных преобразований, – говорил Дмитриев. – В частности, тэтчеризм легитимизировал приватизацию». За границу впервые он попал в 1987 году, но личные впечатления лишь подтвердили уже сложившиеся ранее представления [Дмитриев. Интервью].

Сергей Васильев (1957 г. р.) – руководитель «Рабочего центра экономических реформ» (интеллектуального штаба гайдаровских преобразований) в 1991–1994 годах – сначала тоже полагал, будто Ленин хороший, Сталин плохой, но, став старшеклассником и оказавшись в хорошей физико-математической школе, понял, что и ленинский период в истории нашей страны имел фундаментальные недостатки. Самиздата Васильев не читал, но изучал зарубежную литературу, любил книги Стругацких. Вначале Сергей Александрович был сторонником системы рыночного социализма. Большое воздействие на формирование его взглядов оказали поездка в 1977 году в Югославию (Словению), где существовал свободный выезд за рубеж, и чтение в 1978 году книги экономиста Николая Петракова, благодаря которой можно было почувствовать дух рыночной экономики. Интерес к Югославии привел к серьезному изучению сложившейся там системы рабочего самоуправления. К началу 1990‑х Васильев написал серьезную научную книгу, в которой разобрал плюсы и минусы югославской модели [Васильев. Интервью]. Тогда это, бесспорно,