Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

было быть круто, и Борис был левым. «Если бы послали воевать с Пиночетом, я бы пошел. Для меня был важен интернационализм», – рассказывал Борис Иванович. Но при этом отмечал в нашей беседе, что, если бы в институте в годы его учебы возникли левые волнения, он бы их поддержал. Со временем прагматизм все же возобладал. В основном под влиянием изучения истории. Ныне Колоницкий – один из лучших в России знатоков событий 1917 года [Колоницкий. Интервью].

Социолог Владимир Костюшев (1955 г. р.) учился на историческом факультете Ленинградского педагогического института и входил в небольшую группу молодых людей, считавших брежневский режим несправедливым и антикоммунистическим. Они думали о возрождении чистоты ленинского социализма, а капитализм отвергали. Их привлекали еврокоммунизм и социализм с человеческим лицом, а позже – польское движение «Солидарность». Члены группы готовились выпускать самиздатские листки. Искренне задавались вопросом, имеет ли моральное право жениться борец с Системой, если впереди у него лагеря. Но постепенно «революционная деятельность» завершилась сама собой. Все повзрослели, разъехались учительствовать. У самого Костюшева революционный поиск трансформировался в научную работу [Костюшев. Интервью].

Петербургский профессор-экономист Кирилл Борисов (1958 г. р.) отмечал, что, поступая в Ленгосуниверситет, в целом поддерживал советскую систему, но видел, насколько много в ней лжи, особенно «по комсомольской линии». К третьему курсу он более четко определил свою позицию как марксистскую, но стал при этом сторонником рыночного социализма. Дружил с диссидентом и не попал вместе с ним под «политическое дело» лишь потому, что в это время увлекся любовным романом. Вопрос о выборе между рыночным социализмом и капитализмом Кирилла Юрьевича в то время не интересовал. У него не было потребности иметь законченные, четкие убеждения, поскольку в брежневскую эпоху требовалось лишь в целом определиться с направлением усовершенствования общества (по рыночному пути или нет), а слишком далеко заглядывать вперед не имело смысла [Борисов. Интервью].

Борис Львин (1961 г. р.) подчеркивал, что оттепель для нас была своеобразной «черной дырой». Нам говорили о войне, о Гагарине, но не о разоблачении сталинизма. Борис как-то раз, учась еще в девятом классе, обнаружил в школьной библиотеке материалы XXII съезда КПСС, где оказалось фактически изложено все то, что было закрыто для широких масс из материалов разоблачительного ХХ съезда. Поиск истины продолжился через пару лет в институтской библиотеке. Львин изучал журналы времен НЭПа, пытаясь разобраться, существовала ли альтернатива сталинской модели экономики. На этом пути он добрался и до материалов процесса Бухарина–Рыкова. Вплоть до 1985 года Борис Михайлович оставался человеком левых воззрений и даже созданный им клуб «Синтез» хотел именовать марксистским. Но затем Львин быстро эволюционировал в сторону либерализма [Львин. Интервью].

Депутат Государственной думы в 1994–2003 годах Вячеслав Игрунов (1948 г. р.) по возрасту ближе к шестидесятникам, но я приведу его рассказ, поскольку он интересно описывает свой путь от марксизма к либерализму в интервью журналисту Глебу Мореву. «Засели за Маркса, за Энгельса, а в мае 1966-го – „Государство и революция“ Ленина, которая произвела совершеннейший переворот в нашем сознании. Потому что до этого мы философствовали, и это было очень хорошо, это философствование позволило нам выстроить какие-то правильные подходы, мы думали о том, что есть революция, дурно это или хорошо, но уже с самого начала мы как бы отказались от идеи двигаться в сторону революции очень быстро. 14 февраля 1966 года мы такой девиз для нас записали с моим товарищем Анатолием Гланцем: „Преклоняться, но отрицать“. Это касалось Энгельса, Маркса, их философских представлений. Ну и прежде всего диалектики, которая подталкивала к революционности, а наши философские представления говорили о том, что это бессмыслица, что развитие общества должно идти эволюционным путем. <…> Да, мы не стали еще антиреволюционерами, но мы стали уже нереволюционерами. <…> То, что революция – нечто неестественное, еще не зло, но уже неестественное, было принято. <…> Вдруг, я читаю, и аргументация Бернштейна совпадает с моей. Вот с эволюционной концепцией, что нельзя давать людям, не имеющим образования, власть в руки, нельзя им отдавать всю жизнь общества и государства, если они к этому не готовы, не знают, как это делать. Это же сложная вещь! И то, что вы ломаете, вы просто… ведете к деградации общества. К деградации жизни. И ваша, гражданин Владимир Ильич, позиция – это позиция убийственная. И вы не построили социализм не потому, что Сталин там что-то извратил, а потому, что марксистские посылки не могли привести ни к чему другому. <…> Когда я начинаю изучать историю, я говорю: батюшки, во времена перехода от капитализма к социализму рабочий класс не был никаким прогрессивным классом! Это был класс разрушителей. Они делали это, это и это. Следовательно, вообще все, что заложено марксизмом, является ложной посылкой. <…> И вот ты становишься либералом, отвязным, радикальным» [Морев 2017: 199–201].

Яркий пример семидесятника, легко отказавшегося от левых идей своей юности ради политической карьеры, – известный единоросс Андрей Исаев (1964 г. р.). В студенческие годы он был сторонником идеи общинного социализма. Как отмечает хорошо знавший его историк Александр Шубин, «Исаев все яснее осознавал себя бакунистом. Первое время это не мешало ему считать себя также марксистом и ленинцем» [Шубин 2006: 24]. Более того, он, по-видимому, считал себя еще и активным революционером: «В январе–феврале 1986 года Исаев склонялся к идее немедленной ликвидации бюрократической надстройки и революционного перехода к свободной конкуренции коллективизированных предприятий [там же: 31–32]. Вряд ли у нас есть основания полагать, что Исаев был не искренним. Однако со временем выяснилось, что вычитанные из книг бакунинские идеи в новом обществе не востребованы, а «бюрократическая надстройка» успешно функционирует даже после падения советской системы. И вот Исаев стал одним из ключевых функционеров «Единой России», реализуя на практике совсем не то, о чем мечтал в юности. Идеи семидесятника сравнительно легко оказались спрятаны в «сундук». Зато появились высокий статус, доходы и возможность влияния на власть.

Пятый кинозал. Опасная игра, или Семидесятники атакуют

В 1987–1988 годах на советских экранах появился фильм «Забавы молодых», который не привлек внимания зрителей. В это время внимание миллионов советских граждан сосредоточилось на «забавах» немолодых руководителей страны, которые как раз начинали осуществлять большие перестроечные трансформации. История о том, как молодые учащиеся техникума третируют своего преподавателя и в конечном счете даже выдавливают его из города, казалась слишком локальной на фоне глобальных перемен, начатых Михаилом Горбачевым. Но на самом деле история, блестяще сыгранная тандемом Станислав Любшин – Марина Зудина, была совсем не локальной. Семидесятники переходили в наступление, и то, что на экране выглядело дурацкой забавой, вскоре оказалось чрезвычайно серьезным явлением.

«Забавы молодых» режиссера Евгения Герасимова и сценариста Виктора Мережко с художественной точки зрения слабее «Маленькой Веры» и «Дорогой Елены Сергеевны», снятых чуть позже. Но «Забавы» значительно радикальнее. Учитель здесь становится не просто объектом манипулирования со стороны группы юных семидесятников (как несчастная Елена Сергеевна), а непосредственным объектом циничной агрессии. Уничтожаются все ограничители, выставленные для охраны советской системы. Разрушаются все сложившиеся в прошлом иерархии. Рушатся представления о гармонии, которая может существовать между поколениями.

Однако на фоне фильма «Куколка» (1988–1989) режиссера Исаака Фридберга и сценариста Игоря Агеева меркнут даже жестокие «Забавы молодых». Чисто внешне «Куколка» – фильм об ужасах советского «любительского» спорта, фабрикующего чемпионов, а затем сдающего «в утиль» молодых людей, теряющих здоровье в жестокой борьбе за золотые медали чемпионатов мира и олимпиад. В годы больших перестроечных разоблачений этот фильм тоже затерялся и не был воспринят так, как его следовало бы воспринять. А он ведь оказался пророческим. Юная гимнастка, списанная уже в 16 лет из большого спорта из‑за серьезной травмы,