Репортажи, которые потрясли мир. Самые известные события глазами женщин-репортеров - Кристиан Дельпорт

милиционеров в капюшонах, следуя за одним из самых жестоких из них. Его безграничная жестокость проявлялась в том, что он систематически убивал женщин, детей и стариков, выманивая их из домов по одному. Перед каждым выстрелом он приказывал Франсуазе опустить камеру. Пока продолжались убийства, район охватывал огонь, а бульдозеры безжалостно уничтожали все на своем пути. Внезапно около полусотни палестинцев – мужчин, женщин и детей – вышли вперед, размахивая белыми платками. Среди них выделялась старая женщина, закутанная в белое, которая встала перед милицейским, раскинув руки и умоляя прекратить резню. В этот момент Франсуаза Демюльдер вновь подняла камеру и запустила затвор.

В результате «этнической чистки» в Карантине погибло от шести сотен до тысячи человек – все мирные жители. Пленки Демюльдер, отправленные транзитом через Амман, добрались до Парижа лишь спустя две недели. Она получила телекс-сообщение от агентства Gamma: «Отличный репортаж, но мы упустили американский рынок». Вернувшись в Париж, Франсуаза обнаружила, что снимок старой женщины, молившейся перед милицейским, не был опубликован – агентство посчитало его «недоэкспонированным». Однако спустя восемь месяцев фотография появилась в Die Zeit. Учредитель фонда World Press Photo Foundation заметил ее и выдвинул на премию за лучшую фотографию года. Вскоре Демюльдер стала первой женщиной, удостоенной премии World Press в 1977 году. Ее фотография облетела весь мир и даже украсила стены Бейрута. Христианские милиции пришли в ярость: Франсуазе, получавшей угрозы, запретили находиться в их рядах. Ее снимок разрушил легенду, которую пропаганда милиций всеми силами пыталась создать, – легенду о «хороших» христианах против «плохих» палестинцев, о борьбе добра со злом.

В сентябре 1982 года Катрин Лерой стала свидетельницей еще одной резни – в палестинских лагерях Сабра и Шатила на юге Бейрута. За три месяца до этого, в июне, Израиль начал операцию «Мир в Галилее»: армия ЦАХАЛ продвинулась на восток и север от ливанской столицы, стремясь положить конец обстрелам своей территории со стороны бойцов Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом. На этом фоне израильская армия обрела временного союзника – христианских фалангистов, решивших воспользоваться удобным моментом и при поддержке внешней силы покончить со своими старыми врагами – палестинцами. 16 сентября израильтяне открыли фалангистам доступ в лагеря. В течение двух дней те устраивали кровавую бойню, убивая без разбора мужчин, женщин, детей. По разным оценкам, погибло не менее полутора тысяч человек, возможно, гораздо больше. 18 сентября журналистам разрешили въезд в Сабру и Шатилу. Катрин Лерой прибыла туда вместе с репортером Тони Клифтоном, с которым работала над книгой о Ливане под названием «Бог плакал» (God Cried). То, что они увидели, повергло их в ужас: узкие улочки были завалены телами, братские могилы вырыты впопыхах, лица погибших застыли в выражении страха. Лерой, привыкшая к смерти на передовой, была потрясена – жестокость в лагерях не имела ничего общего с боем. Это была хладнокровная резня. Глубокое отвращение, которое она испытала, стало для нее пределом: после Сабры и Шатилы Катрин Лерой решила окончательно оставить военный репортаж.

Пять лет спустя лагерь Шатила все еще оставался обитаемым – среди развалин продолжали жить палестинские беженцы. Теперь его контролировали сирийские военные и боевики шиитского движения «Амаль». Мужчинам запрещалось покидать лагерь, женщинам – входить, а журналистам доступ был и вовсе закрыт. Тем не менее Катрин Жантиль и ее операторке удалось приблизиться к лагерю благодаря помощи единомышленников. Чтобы проникнуть внутрь, они притворились медсестрами и пронесли небольшую камеру, разобранную на части и спрятанную среди вещей. «Мы создали портрет семьи, символичной в своей боли и судьбе, – писала она. – Отец погиб, дочь была убита в день собственной свадьбы, а сын, Абед, по прозвищу Охотник, взял в руки оружие после того, как из укрытия, спасшего ему жизнь, увидел, как убивают его брата во время резни 1982 года». Из лагеря журналисток вывела группа палестинских женщин. Их смелый и редкий репортаж получил специальный приз Figra[55].

И Ориана Фаллачи сняла чадру…

С середины 1970-х до второй половины 1980-х годов в Ливане, на фоне подъема движения «Хезболла», для женщин-журналисток появилось новое обязательное условие: чтобы получить интервью у лидеров организации, они должны были покрывать голову. В районах, находившихся под влиянием «Хезболлы», улицы украшали гигантские фрески с изображением духовного наставника и вдохновителя движения – аятоллы Хомейни.

В январе 1979 года, когда шах покинул Иран, а аятолла Хомейни вернулся в Тегеран после пятнадцати лет изгнания, мировая пресса с трудом осознавала масштаб и смысл происходящей революции. За редким исключением – специалистов по региону – большинство журналистов почти ничего не знали о шиизме. Лишь к марту, с провозглашением Исламской Республики, картина начала проясняться: Революционная гвардия утвердила свою власть, революционные трибуналы заработали в полную силу, оппозиция была подавлена, а в стране шла подготовка конституции, полностью основанной на нормах исламского права.

Именно в этот переломный момент Ориана Фаллачи получила возможность встретиться с «Высшим руководителем Ирана». К тому времени за ней уже закрепилась репутация блестящего интервьюера – острого, неудобного, опасного. Ходили слухи, что она никогда не уходила с интервью без «скальпа» собеседника. Сама Фаллачи сравнивала свою работу с боксерским поединком и готовилась к каждому разговору так, будто выходила на ринг. В списке ее собеседников – политические лидеры мирового масштаба: Генри Киссинджер, Зульфикар Али Бхутто, Голда Меир, Индира Ганди, Мохаммед Реза Пехлеви, с которым она беседовала в Тегеране в октябре 1973 года. Она не обошла ни одной щекотливой темы: отсутствие свобод в стране, политические репрессии, страх, которым была пронизана жизнь иранцев под его режимом.

В сентябре 1979 года по заданию The New York Times Ориана Фаллачи вновь отправилась в Иран – взять интервью у аятоллы Хомейни. Ее путь лежал в Кум, где жил духовный лидер революции. Иранские власти заставили ее ждать десять дней. Наконец, 12 сентября за ней приехали. Хомейни принимал ее в медресе Файзия, где обычно проводил свои аудиенции. Его сопровождали двое: переводчик и Абольхасан Банисадр – соратник по изгнанию и один из разработчиков новой конституции Исламской Республики. Именно он, как посредник, настоятельно порекомендовал Фаллачи надеть чадру. Неохотно, но она согласилась. В небольшой комнате, где должно было состояться интервью, Фаллачи разулась, по местному обычаю села на ковер и установила перед собой магнитофон Nagra, приготовив про запас и второй – карманный. Вошел Хомейни, устроился напротив. Интервью начиналось.

Ориана Фаллачи наносила удар за ударом. Без обиняков она называла поведение толпы, без устали приветствующей Хомейни, фашистским фанатизмом. Когда зашла речь о свободах и демократии, журналистка загнала духовного лидера в угол. Раздраженный,