Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Все мертвы. Ни один не спасся.

Желудок скрутило так резко и жестоко, что я едва успела развернуться от краю ковра, прежде чем меня вырвало. Ничего не вышло — я не ела весь день, желудок был пуст, — только желчь, горькая и едкая, что обожгла горло и оставила во рту вкус металла и отчаяния. Но тело продолжало сжиматься судорогами, снова и снова, будто пыталось избавиться от чего-то, что невозможно изгнать — от образов, от звуков, от знания того, что я видела.

Я откатилась в сторону, прижалась спиной к кровати и обхватила колени руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в воздухе.

Все мертвы. Дориан знал с самого начала. Надежда — часть игры.

Это не испытание. Это ломка. Он ломает меня. Медленно. Кусочек за кусочком.

Взгляд упал на руки — на ладони, всё ещё затянутые в кожаные перчатки для верховой езды. Я сорвала их резко, швырнула в угол комнаты, словно они обожгли меня, и посмотрела на обнажённую кожу.

Под ногтями — что-то тёмное.

Грязь? Или... кровь?

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Я не убивала. Я не касалась его. Морикай бросил нож, не я.

Но он умер. Из-за меня. Разве это не то же самое?

Я резко поднялась, слишком резко, голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, добралась до умывальника, что стоял у стены. Плеснула водой в лицо — ледяной, обжигающей контрастом с горячими щеками, — но облегчения не принесло. Слёзы продолжали течь, смешиваясь с водой, и я не могла их остановить.

Взгляд снова упал на руки.

Кровь. Везде кровь. Под ногтями, на коже, въелась так глубоко, что никогда не смыть.

Я начала тереть руки — жёстко, отчаянно, ногти скребли кожу, вода становилась розоватой, но мне казалось, что недостаточно, что кровь всё ещё там, под кожей, въелась навсегда.

— Смыть... — бормотала я, и голос срывался на каждом слове. — Нужно смыть... там кровь... везде кровь...

Ногти впились глубже, и теперь это точно была моя кровь — тонкие струйки стекали по запястьям, окрашивая воду в ярко-алое, но я не могла остановиться, продолжала тереть, скрести, пытаясь добраться до того слоя кожи, что был чист.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.

Обернулась сквозь пелену слёз и увидела Морикая — он стоял на пороге с кувшином воды в руках, и когда взгляд его упал на меня, лицо исказилось так, будто его самого ранили.

— Верена... — прошептал он, и голос был надломленным. — Боги, что ты...

Кувшин выпал из его рук, разбился о каменный пол с оглушительным звоном, осколки разлетелись во все стороны, но он не обратил внимания.

Бросился ко мне, схватил за запястья крепко, и я увидела его глазами то, что сделала: кожа на ладонях красная, ободранная, кровоточит в нескольких местах, где ногти прорвали защиту плоти.

— Что ты делаешь?! — голос его сорвался на крик. — Верена, прекрати! Немедленно!

— Кровь, — прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. — Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...

— Там нет крови! — он развернул мои ладони к свету, показал. — Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!

Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.

— Он умер, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. — Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из-за меня...

Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.

Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.

— Верена! — голос Морикая где-то далеко. — Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!

Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела — рука, протянутая к свету, замершая навсегда.

— Верена! Послушай меня! — руки его легли на мои плечи, встряхнули. — Дыши! Сейчас же!

Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.

— Верена, стой!

Хлопок.

Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью — острой, яркой, отрезвляющей.

Я замерла. Мир остановился.

Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что-то, кроме отчаяния.

— Прости, — выдохнул он, и голос дрожал. — Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...

Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.

Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.

Нет. Не пустоту.

Что-то другое.

Его лицо было так близко — бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали — живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего-то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.

Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.

Что-то внутри вспыхнуло — не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что-то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.

Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы — мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, — и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.

Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным — я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.

Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.

Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах — сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.

Ближе. Нужно ближе. Нужно забыть.

Его губы оторвались от моих, скользнули на шею, и язык прочертил горячую,