Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

влажную дорожку от уха до ключицы. Я задохнулась, голова откинулась назад, ударившись о камень стены, но боль была далёкой, нереальной по сравнению с ощущением его рта на моей коже.

Не смерть. Жизнь. Тепло. Он.

Руки мои соскользнули вниз, нашли пряжки кожаного доспеха на его груди, начали расстёгивать торопливо, пальцы дрожали и соскальзывали с металла.

— Верена, — его голос вырвался хрипло между поцелуями, что он рассыпал по моей коже. — Стой... подожди...

Он отстранился резко, и холод от потери его близости был как удар.

— Что? — прошептала я, и голос вышел надломленным, почти умоляющим. — Почему ты...

— Ты не в себе, — выдохнул он, и серебряные глаза впились в мои с болезненной силой. — Верена, ты в шоке. После того, что видела... это неправильно. Я не могу воспользоваться твоим состоянием, не могу...

— Ты не пользуешься, — оборвала я, и руки легли на его лицо, заставили смотреть прямо на меня. — Я прошу. Морикай, пожалуйста. Мне нужно это.

Голос сорвался, но я продолжила, слова лились сами, горячие и честные.

— Мне нужно почувствовать что-то, кроме смерти. Кроме крови. Кроме того ужаса, что въелся под кожу. Мне нужно почувствовать, что я жива. Что ты жив. Что мы оба здесь, сейчас, и это реально.

Я притянула его лоб к своему, закрыла глаза.

— Пожалуйста. Не оставляй меня одну с этим. Не сейчас.

Тишина протянулась — долгая, мучительная, — и я чувствовала, как он борется с собой, как долг сражается с желанием.

Потом что-то сломалось.

— Боги прости меня, — выдохнул он, и губы снова накрыли мои — жадно, отчаянно, словно он тоже тонул и я была его единственным спасением.

Его руки сорвали пряжки доспеха с такой силой, что одна отлетела и звякнула о пол. Кожа соскользнула с плеч, упала с глухим стуком, и я увидела обнажённую грудь — мускулистую, покрытую чёрными рунами, что извивались по коже, как живые змеи, и шрамами — бледными линиями, что рассказывали истории битв и выживания.

Мои пальцы потянулись, коснулись рун, провели по ним медленно, и они вспыхнули слабым серебром под моим прикосновением, как тлеющие угли, что вдруг получили кислород.

Морикай застонал — низко, хрипло, звук вырвался из самой глубины груди, — и руки его скользнули к моей рубашке. Дёрнул ткань, пуговицы разлетелись во все стороны, как град, и рубашка разошлась, обнажив кожу.

Широкие ладони легли на мою талию — горячие, шершавые от мозолей, что оставили годы владения мечом, — и провели вверх медленно, мучительно медленно, большими пальцами скользнув по рёбрам, поднимаясь выше.

Когда коснулся груди, я тихо вскрикнула, выгнулась в его руках, и тело само искало большего контакта.

— Тише, — прошептал он в шею, и дыхание обожгло кожу. — Я здесь. Чувствуй меня. Только меня.

Его губы опустились ниже, нашли сосок, и язык обвёл его, прежде чем зубы легонько прикусили. От этого прикосновения электрический разряд пронзил тело, и я задохнулась, руки с силой вцепились в его плечи. Широкие, твёрдые, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и вены вздулись на предплечьях от напряжения.

Он такой... сильный, живой, реальный. Это реально.

Одна рука его скользнула ниже, нашла пояс на моих кожаных брюках, расстегнула с ловкостью, что говорила о практике, и потянула вниз. Материал облипал бёдра, не поддавался легко.

— К чертям, — прорычал он, и сорвал их одним резким рывком. Ткань затрещала, швы разошлись с треском, и брюки упали на пол вместе с сапогами, оставив меня обнажённой.

Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но я не почувствовала холода — только невыносимый жар его тела, прижатого к моему, только запах, что окутывал меня плотнее любых объятий — гроза перед ливнем, что-то мускусное и тёмное, что заставляло голову кружиться и пульс учащаться.

Его рука скользнула между бёдер, и длинные пальцы коснулись там, где я была горячей и влажной.

Я вскрикнула, вцепилась в него сильнее, и мир сузился до этого прикосновения.

— Тише, — прошептал он снова, и голос был хриплым, полным сдерживаемого желания. — Дыши. Я не причиню тебе боль. Обещаю.

Один палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, давая привыкнуть к ощущению, — и я задохнулась от вторжения, чужого и странного, но не больно.

Он двигал им медленно, нежно, изучая, и большим пальцем нашёл точку, прикосновение к которой заставило меня застонать громче и прижаться к его руке, требуя большего.

— Вот так, — выдохнул он, и в голосе слышалось тёмное удовлетворение. — Хорошо тебе?

Кивнула, не в силах говорить, язык не слушался, и он добавил второй палец. Растягивал осторожно, но настойчиво, и я чувствовала давление, полноту, и это было одновременно слишком много и недостаточно.

— Морикай, — прошептала я, и имя его на моих губах прозвучало как молитва. — Пожалуйста...

— Что? — губы его коснулись моего уха, зубы прикусили мочку. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Слова, Верена. Мне нужны слова.

— Тебя, — выдохнула я. — Всего, сейчас. Пожалуйста, не заставляй меня ждать.

Он застонал, и пальцы его вышли, оставив пустоту, что была почти болезненной. Торопливо расстегнул свои брюки, освободился, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось ко мне.

— Смотри на меня, — приказал он тихо, но властно, и я подняла взгляд.

Серебряные глаза смотрели в мои — полные боли, вины, но также желания, что горело ярче любого пламени.

— Если больно — скажи немедленно и я остановлюсь. Даже если это убьёт меня, я остановлюсь.

Кивнула, и он вошёл.

Медленно, дюйм за мучительным дюймом, растягивая, заполняя, и я задохнулась от ощущения — острого, всепоглощающего, что стёрло всё остальное из сознания. Не боль, а давление, полнота, ощущение, что мы стали одним целым.

Он замер, когда вошёл полностью, дал мне время привыкнуть, и лоб прижался к моему, дыхание вырывалось дергано, обжигало губы.

— Хорошо? — прошептал он, и в голосе слышалось напряжение от сдерживания.

— Да, — выдохнула я. — Двигайся, пожалуйста, мне нужно...

Он двинулся — вышел почти полностью, и пустота была невыносимой, но потом вошёл снова, глубже, под другим углом, и звёзды вспыхнули перед глазами.

Сначала ритм был медленным, почти нежным, но когда я застонала и ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы на коже, что-то в нём сорвалось.

Движения стали жёстче, быстрее, отчаяннее, и руки его держали меня крепко — одна под бедром, пальцы