Преданная. Любовь и долг - Лия Султан

— Но папа его не любит, — парирует она, нахмурившись. — Я слышала, как папа про него говорил. Он сказал в последний раз, что Тамерлан — хитрый, что он аташку обманывает…

— Аиша, — я беру её за руку, — чтобы я больше такого не слышала. Всё совсем не так. Тамерлан — брат аташки, они строили компанию вместе, и Тамерлан — самый честный человек, которого я знаю.

— Но папа сказал…

— У твоего папы и Тамерлана сложные отношения. Но это не должно влиять на тебя и на меня. Я люблю Тамерлана. Он заботится обо мне, он уважает меня, он хочет быть со мной.

Мама качает головой, прикрывая глаза.

— Жаным, — мама обращается к Аише и касается её руки, — не стоит верить всему, что говорит твой папа.

— Но он мой папа, — восклицает дочь. — Я люблю его.

— Люби его на здоровье, — строго говорю я. — Я не хочу говорить о нём плохо, но было время, когда он сделал мне очень больно. Ты уже взрослая, я могу говорить об этом открыто.

— Ты про тот «список»? — глаза Аиши горят.

— Список… Знала бы ты, сколько несчастья мне принёс этот список и всё, что было после. Буду с тобой честной: я не доверяю твоему отцу.

Аиша опускает голову и думает о чём-то. Как бы мне хотелось, чтобы она поделилась своими мыслями, но вместо этого мы переглядываемся с мамой и ждём.

— Я должна это обдумать, — заявляет она, посмотрев на нас. — Можно я к себе пойду?

— Можно, — киваю я, и она без лишних слов встаёт и убегает к себе.

— Господи! — взываю я, упершись локтями в стол и схватившись за голову. — Что с ней?

— Мятежный дух, — ведёт плечом мама. — Вспомни себя в двадцать один, когда ты влюбилась в Анвара. Я говорила тебе, что он бабник, а ты слушать не хотела.

— Дурная была. Тебе надо было меня выпороть ещё тогда.

— Твой отец бы меня потом выпорол, — усмехнулась она. — Он выполнял все твои желания. И выйти замуж за Анвара было одним из них.

— Внешность, как оказалось, обманчива.

— Я чувствовала, что он тебе не подходит. Как в воду глядела, — на тонких губах мамы снова расцветает фирменная ухмылка. — Единственное, что я проморгала, — так это твой роман с Тамерланом.

Мама изящно и очаровательно гладит указательным пальцем ободок чашки. На несколько секунд я заворожённо наблюдаю за этим.

— Скажи, на похоронах Батимы вы уже были парой? — спрашивает, покосившись на меня.

— Да, — отвечаю честно, промолчав про то, что Батима узнала о нас раньше.

— А в Стамбул ты ездила вовсе не на выставку? — продолжает допрос ма.

Сердце предательски стучит, и я чувствую себя подростком, которого мама застукала за ложью. Облизнув пересохшие губы, признаюсь:

— Не было никакой выставки. Мы провели три дня вдвоём.

Мамин рот приоткрывается в молчаливом восклицании. Затем она прищуривается и склоняет голову набок:

— Вы предохранялись?

— Мама! — рявкаю я, краснея.

— Смотри, Жанель, — усмехается она. — Не будь легкомысленной.

И вдруг я отчётливо понимаю одну вещь, которая крутилась в голове и прозрачным облаком витает над душой.

— А что здесь такого? — мой тон больше напоминает вызов и бунт. — Может быть, я хочу родить от него?

Мама обдумывает мои слова, многозначительно вздыхает и отвечает:

— Значит, ты действительно его так сильно любишь?

— Люблю, — помолчав, добавляю. — Да, я люблю его, мама.

Глава 62

Глава 62

Анвар

Астанинский день, как всегда, серый и промозглый.

За панорамными окнами кабинета на двадцать втором этаже небо смешалось с высотками в одно бесцветное полотно. Дождь идёт такой густой стеной, что город почти исчез и растворился в мутной воде, стекающей по стеклу длинными кривыми дорожками. Временами порыв ветра швыряет капли в окна с неистовой силой.

Я не люблю Астану. Этот город слишком официальный, слишком правильный. Холодный даже летом, словно здесь всё — от широких проспектов до стеклянных башен — создано не для жизни, а для демонстрации силы. Астана постоянно напоминает мне о том, что я вроде бы нахожусь на своём месте, занимаюсь тем, чем должен, имею больше, чем большинство людей могут себе представить, но вместе с тем будто отбываю ссылку.

Особенно остро это ощущается в последние месяцы. Мне не хватает чего-то нового, острого, живого. Такого, что хотя бы на несколько часов заставит кровь двигаться быстрее и вырвет из этой вязкой, одинаковой жизни.

В дверь стучат, но я не успеваю ответить, как она открывается. Входит Карина — моя секретарша. Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в строгий пучок. Сегодня она особенно старается: блузка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем обычно, а юбка-карандаш облегает бёдра так, что при каждом шаге ткань слегка натягивается.

— Анвар Касымович, — произносит она мягким, низковатым голосом и закрывает за собой дверь. — Документы на подпись.

Она подходит к столу, грациозно ступая на высоких каблуках, и кладёт передо мной папку. При этом слегка наклоняется вперёд, давая мне возможность увидеть кружевную кайму белого бюстгальтера и ложбинку между грудей. Запах её духов - сладковатый, с ноткой ванили - мгновенно заполняет пространство вокруг меня.

Я беру папку и пробегаю глазами по тексту, но краем зрения замечаю, как она не отходит. Вместо этого упирается бедром в край стола, чуть выгнув спину. Юбка при этом поднимается на пару сантиметров выше.

Я подписываю первый лист, второй, третий. Каждый раз, когда я протягиваю ей бумаги обратно, её пальцы намеренно задерживаются на моих.

— Мне снова остаться сегодня подольше? — спрашивает она, глядя на меня снизу вверх.

Я откидываюсь на спинку кресла и медленно осматриваю её — от туфель до слегка приоткрытых губ. Кровь приливает ниже, в паху становится тесно.

— Оставайся, — отвечаю я низко, с лёгкой усмешкой. — У меня есть пара дел, которые нужно… закрыть сегодня.

Карина проводит кончиками пальцев по моей руке — будто случайно, но мы оба понимаем, что это далеко не так.

— Буду ждать вашего звонка, — шепчет она, забирая подписанные