Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

во-вторых – содержания или идейности. С точки зрения формы новшества должны быть очевидными и простыми для понимания. Таких прецедентов в истории мировой литературы очень много. Например, «Фауст» Иоганна Вольфганга фон Гёте начинается с «Пролога в театре». Все знают, что такая форма повествования пришла из Индии. Также есть версия, что тесные узы связывают иранские четверостишия (рубаи[218]) и китайские (цзюэцзюй[219] – как пятисложные, так и семисложные), но подтверждений этому предположению я не нашел. Что же касается новой китайской литературы, появившейся после Движения 4 мая, в том числе и новой поэзии, рассказов, романов и драматических произведений, так на начальном этапе она действительно подражала западной литературе. Рассказы Лу Синя отличаются формой не только от новелл чуаньци[220] эпохи Тан, но и от «Удивительных историй нашего времени и древности» («Цзиньгу цигуань»), и от «Описания удивительного из кабинета Ляо». Здесь прослеживаются связи с западной, а в особенности с русской литературой. Таким образом, Лу Синь наполнил старую форму новым содержанием с национальным колоритом.

Однако проблема содержания не так проста. Что именно нам следует перенимать из литературных произведений? Даже если брать лучшее из западной литературы, значение этого заимствования для нас будет заключаться в познании. Мы никогда не станем перенимать ничего напрямую. Например, материалистические идеи в индийской эпической поэме «Рамаяна», такие как презрение судьбы и осуждение загнившей феодальной морали, конечно, весьма ценны. Это одно из лучших произведений, оно словно проникнуто демократическим духом. Однако нужно ли напрямую заимствовать эти идеи? Я уже приводил выше цитату председателя Мао о том, что «от этого зависит, будет ли произведение писателя или художника законченным или сырым, изящным или грубым, будет ли оно на высоком или на низком уровне». Но делается ли в этих словах упор на форму?

Однако задачи, связанные с приобретением и привнесением нового, гораздо шире. Взять, к примеру, загадку эстетического наслаждения. У Чжао Оубэя[221] есть очень популярное стихотворение:

Из уст в уста передавалисьстихи Ли Бо, стихи Ду Фу,и ныне строки их читаем,но нового, увы, в них нет.В эпоху каждую творилипоэты, чей велик был дар.Но их поэзия и славане меркнут вот уж сотни лет.

Я согласен лишь с некоторыми его взглядами, например, с тем, что литература должна обновляться по требованию времени, а авторам не стоит придерживаться устаревших шаблонов. Однако, боюсь, он ошибается, утверждая, что в поэзии Ли Бо и Ду Фу нет ничего нового. «Ныне» для Чжао Оубэя – это конец XVIII – начало XIX века, с тех пор уже двести лет прошло! Поэзия Ли Бо и Ду Фу по-прежнему откликается в сердцах людей. Неужели это не факт? Почему разнятся классы, эпохи, государства, народы, а мы по-прежнему наслаждаемся этими чудесными литературными произведениями? Вот и Карл Маркс говорил, что многие древние мифы обладают «вечной прелестью»[222], но что он имел ввиду?

Сам же я не привел здесь никаких новых размышлений. Моей целью было поднять некоторые вопросы, особенно те, что мы не осмеливаемся выразить ясно. Сейчас «банда четырех» разгромлена, духовные оковы разбиты, магический обруч, крепко сжимавший нас, утратил свою волшебную силу[223]. Китайская интеллигенция воспряла духом, полна энтузиазма и творческих порывов. Никто больше не чувствует «запретной зоны», за которую нельзя ступить, – все решительно настроены внести любой возможный вклад в осуществление «четырех модернизаций» и повышение уровня науки и культуры. Наконец-то настало время по-настоящему претворить в жизнь лозунг «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»[224]. Мы, люди науки, исследователи, не должны мириться с нашим низким положением. Нужно смело поднимать новые вопросы и раскрывать свои взгляды на проблемы, затрагивать которые раньше не решались. Больше нельзя молчать, осторожничать и придерживаться устаревших шаблонов – консервативных и закоснелых.

Апрель 1978 года

Значение исследований по истории международных связей Китая

В этом году мы отмечаем тридцать лет со дня образования Китайской Народной Республики. За эти три десятилетия нам удалось добиться колоссальных успехов во многих областях, но, к сожалению, в отношении исследований истории международных связей Китая достижения наши весьма скромны.

Основой для нашего стремления к большему, без сомнения, являются преимущества социалистического строя, марксизм и установки председателя Мао Цзэдуна. Еще одна наша сильная сторона – это горячая любовь китайского народа к истории. Помню, как один профессор (я тогда учился за границей) в частной беседе со мной высказал мнение, что в древнем мире наука была только в Греции и Китае, и у китайцев это была именно история. Из этих слов можно заключить, что иностранные ученые высоко ценят нашу традиционную историческую науку. Китайские исторические записи охватывают период более четырех тысяч лет – почти у каждой династии есть своя официальная хроника. Кроме того, существует множество исторических произведений различных жанров, немало ценных исторических материалов содержится в канонических книгах, трактатах древних мыслителей и сборниках сочинений ученых-литераторов. Эти материалы поистине неисчерпаемы. В некоторых из них присутствует искажение фактов, в других имеются классовые предрассудки, суеверия и иллюзии, однако в целом эти записи подробны, достоверны и реалистичны. Важен и вот какой нюанс – в них содержатся записи не только о Китае, но и о других странах. В прошлом многие китайские чиновники, ученые, путешественники, верующие, особенно буддийские монахи, путешествовали и писали о своих странствиях многочисленные заметки. Историки, предпочитавшие не выезжать за пределы родины, собирали материалы со слов других людей и таким образом создавали свои книги. Эти произведения высоко ценятся мировым научным сообществом. Взять, например, «Путешествие в Западный край во времена Великой Тан» («Да Тан Сиюй цзи») Сюаньцзана, переведенное на множество языков. Английский историк Смит был убежден, что переоценить значимость этого произведения невозможно, индийский историк, профессор Мазумдар, отмечал «удивительное изложение» текста. Еще один индийский историк и профессор Али, высказываясь о значимости китайских исторических записей, выразился так: «Без произведений Фасяня, Сюаньцзана и Ма Хуаня мы бы не смогли восстановить ход индийской истории». Что ж, полагаю, нет ни одного исследователя индийской истории, философии, литературы или политической мысли, который не ссылался бы на Сюаньцзана, чей литературный труд, очевидно, занимает в исследованиях Индии очень важное место.

Так почему же, имея такие огромные преимущества, мы не достигли заметных успехов? Причин тому очень много, среди них и отсутствие должного внимания к этой сфере, и нехватка реалистичных знаний об истории отношений Китая и зарубежных стран. «Банда четырех» в годы своего разгула придерживалась национального нигилизма, который проявлялся в национальной мании величия. Дозволялись разговоры о том, как мы будем распространять нашу культуру за границей и как иностранцы будут у нас учиться. Однако стоило только