Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Чисто, — хрипло сказал Ирме, убирая руку.

— Ещё бы не чисто, — проворчала бабка. — Поседел весь, как старый хрыч, так что, бесплатно что ль? Теперь мальчонку ещё этого поднимать, как будто ртов в деревне мало.

— П-простите… — заблеял пацан. — Я просто…

— Да ты не обращай внимания, — встрял Раннер и улыбнулся. — Эта бабка только ворчит. Она беззлобная.

— Слушай, ты, гигант-переросток, — Ирма ткнула в него узловатым пальцем, — пока ты не лыбился, ты мне нравился больше.

— Ха-ха-ха-ха, — хрипло, с кашлем, засмеялся малец, а потом уставился на гладиатора. — Стой, а ты… Ты Раннер? Я только сейчас тебя узнал.

— Чемпион по соревнованию «достань Ирму», — всё не унималась старуха.

Они с Тимкой обменялись взглядом. У бабки в глазах сидело что-то родственное — как будто она за этот час уже решила, что Тимка теперь её забота, и никто её в этом не разубедит.

Через какое-то время мальчик попросил подвести его ко мне. Подходил медленно, на ногах держался очень плохо. Живой шёл рядом, подставляя ему бок. Тимка одной рукой держался за шерсть волка, второй — за плечо Ирмы. Опустился рядом со мной — Лана подставила пенёк — и привалился к моему плечу.

— Дядь Макс.

— Я за него.

— Мне рассказать надо. Пока помню. В голове сейчас всё мутно. Но я помню. Двух других.

Я напрягся.

— Сухих? Рассказывай.

Тимка прищурился. Он пытался удержать картинки, которые его собственный Сухой перед смертью выдавил наружу — как выдавливают яд из укуса, чтобы он не остался в теле.

— Их двое. Я их не видел, но чувствовал. Через моего Тенежора. Они между собой связаны — все четверо.

— Четверо? — по спине поползли мурашки. На секунду перед глазами встал захлёбывающийся Фома. — Их было четверо, ты уверен?

— А? — рассеяно вырвалось у Тимки. — А, нет, один мёртвый. Связаны были все четверо.

— Ух Тимка, — Лана усмехнулась и покачала головой. — Говори, что помнишь?

— Ну… Один похож на моего, но не такой. Не помню точно. Другой…

— Не торопись, — я кивнул. — По одному.

— Угу. — Тимка сглотнул. — Первый, он… он плетёт.

— Плетёт?

— Паутину. Но не из ниток. Из гнили… не знаю. Он в стенах сидит. Огромный город такой, как в сказке. Камень везде, такие ещё штуки острые, как иглы в небо.

— Шпили, — кивнул Стёпка.

— А? Ага, — Тимка довольно кивнул. — Шпили. И людей там — как муравьёв. И он их всех за ниточки дёргает.

— Столица? — нахмурилась Ирма.

— Железноград? — протянул я. — Дело плохо. Идеальная кормовая база для твари, жрущей людские пороки.

— А второй? — спросил Раннер.

Тимка зажмурился, вцепившись пальцами в шерсть Живого.

— Холодно… То есть нет, там тепло. Но еда у него холодная. Он жрёт тех, кто уже не дышит. Ходит по полям. Воняет железом и тухлым мясом. Много мёртвых. Он по деревням пойдёт скоро…

Значит, у этого второго скоро в распоряжении будет целая армия. Но где он?

— Тима, это всё? Где он, ты знаешь подробнее?

— Нет, п-простите… Знаю, что он, фу… Жрёт.

Тимка помолчал. Потом голос ушёл ещё на тон ниже:

— Дядь Макс… Мой, который Тенежор, перед смертью успел крикнуть. Тем двоим. Передал.

— Что передал?

— Деревню вашу. Они теперь сюда смотрят. Оба. Знают, где вы.

Я выдохнул и на секунду закрыл глаза.

Мать твою… Деревня на карте у двух оставшихся Генералов. Один сидит в столице, в большом городе с башнями. Второй… Жрёт и имеет армию? Кто у нас жрёт трупы? Гуль?

— Спасибо, Тимка.

Пацан кивнул и привалился ко мне сильнее.

— А я… останусь? — голос у него дрогнул, сорвавшись на тонкий, жалкий сип. — А меня не выгонят? Я ж был… Я же людей убивал.

Я посмотрел на его худую, трясущуюся шею. На слёзы, которые снова блестели в уголках серых глаз. Протянул руку и тяжело, основательно положил ладонь ему на затылок.

— Слушай меня внимательно, Тимка, — сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Того Сухого больше нет. А ты — есть. Ты теперь живешь в моей деревне. А из неё если и выгоняют, то только за проступки, которые делает сам человек, а не какая-то тварь. Понял меня?

Пацан судорожно глотнул воздух. И в эту секунду я почувствовал, как колотящееся сердце у него под рёбрами вдруг сбавило ритм. Тимка подался вперёд и уткнулся лбом мне в плечо, вцепившись пальцами в мою куртку с такой силой, словно боялся упасть.

— Дядь Макс…

— А?

— А ещё… я их чувствую. По-другому. Этих Сухих… Если они придут — я почую их раньше всех.

— Учуешь? — переспросил я.

— Угу.

— Отлично, Тимка. Это и будет твоя работа. А пока спи спокойно.

Лана увела меня в наш шалаш — мне всё ещё было дурно.

Она попросила выпустить Карца.

— Надоело топить, а раз можно не топить, то почему бы и нет? — она улыбнулась.

Не суетилась над моей раной — кровь к этому часу уже запеклась, рот я ополоснул колодезной водой. Лана только села напротив меня и взяла мои руки в свои.

Сидели молча минут пять. Карц деловито положил морду Лане на колени и блаженно прикрыл глаза — стояло тепло, за маленьким оконцем шёл.

Потом она нарушила тишину:

— Я тебе должна одну вещь сказать.

— Говори.

Лана опустила глаза. И на этот раз я заметил то, чего за ней раньше не водилось — она не сразу нашла слова.

— Срок у меня идёт быстрее. Я это уже неделю чувствую.

— Сколько прошло?

— По времени — не так уж и много. А по ощущениям… — Лана слабо улыбнулась, положив ладонь на живот. — Он уже требует места.

— Он?

Я смотрел на отблески огня на её лице. У Ланы внутри росла новая жизнь, ради которой я сегодня харкал кровью на снег и готов был сделать это ещё тысячу раз.

— Почему-то чувствую, что точно будет мальчик, — она улыбнулась. — И он сильно крупнее, чем должен быть.

Я подался вперёд. Каждое движение отдавалось в мышцах битым стеклом — тело всё ещё не верило, что пережило пропускную способность Семи Альф. Снял рукавицу дрожащими пальцами и положил саднящую ладонь поверх её руки. Почувствовал сквозь ткань плотное, тёплое напряжение её живота, и тупая боль в груди немного отступила.

— Лана, а знаешь, что…

— Что?

— Я никуда не уеду. Остаюсь.

Она накрыла мою ладонь своей второй рукой. В её глазах даже не было удивления.

— Где один из них, никто пока не знает, а Железноград — это муравейник. Идти туда сейчас, вслепую, без подготовки — значит положить стаю в первый же день.