Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

где — та тварь, которая в него вошла. Времени прошло столько, что линия совместной жизни между ними уже почти стёрлась. Слова срослись с собственными. И самое страшное — Тимка эти слова считал своими и доказать ему обратное…

— И на тебя никто не подумал?

— А на меня никогда никто не думал, — сказал Тимка просто. — Я же тощий, битый, ниже всех. Какая от меня угроза.

Он улыбнулся ещё раз — той же кривой улыбкой. Я хотел спросить, было ли ему страшно, но не стал, потому что и так понял, что не было.

— А вот потом дядька, — сказал Тимка с придыханием. — Потом я уже сам.

Я внутренне подобрался. От того, как именно мальчик прошёл эту точку, зависело, как мне его сейчас сдержать. Осталось ли что от человека?

— Расскажи уж, будь добр.

— Недели три как прошло, а дядька всё меня колотил. И опять за остывший горн. — Тимка повёл плечом. — Горн я разжигал до зари, всегда разжигал. У него просто с похмелья голова трещала, и руку девать некуда было.

— Ясно.

— И я в какой-то из дней не отвернулся. Стоял и смотрел ему в лицо. Он бил, а я смотрел. Он этого не понял. — Тимка чуть склонил голову и посмотрел Карцу в глаза. — Хороший лис… Так вот, я смотрел и думал. Вот ты, дядька Ефим. Ты не только меня у себя в лавке бил, я знал. Ты соседку прошлой зимой довёл до того, что она в петлю полезла. Ты тётку мою родную, которую я не помню, потому что она умерла — её ты тоже бил. Мне рассказывали. И сейчас ты меня бьёшь уж сколько лет. А ведь я твой племянник.

Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Мы оба приложили руку к концу Ефима. Только у каждого был свой.

— И?

— Ха! Вот тебе и «и», дядь Макс. Я пошёл в сарай, лёг на солому и в голове у себя сказал тени, чтоб к дядьке пошла.

— Услышала?

— Услышала.

Тимка чуть прикрыл глаза. Голос у него снизился. Я понял — сейчас он скажет то, что вспоминает чуть ли не каждый час.

— Может я и не хотел… Сомневался долго. Но в конце концов, эх… — он махнул рукой. — В общем, я ждал ночи. А потом странно так… Уснул вроде, но тут же тихо встал. И тень пошла.

Тимка сделал вдох. Дальше он рассказывал чуть быстрее.

— Тень накрыла дядьку. У него лицо стало… как у Гришки тогда. Раскрылся рот, а звука сначала не было — он же спал, не сразу проснулся. А потом проснулся, конечно, ПРОСНУЛСЯ! Я не хотел, чтобы он проснулся! Не хотел видеть, как у него глаза вытаращились. А он всё понял, дядь! Понял, что это я.

У меня по затылку пошёл холодок. Я не позволил ему дойти до спины — выдохнул через нос, перевёл взгляд на ровный рыжий свет от шерсти Карца, и подержал глаза там пару секунд. Возможно, ещё не всё потеряно.

Вернулся к Тимке.

— Рассказывай дальше.

— Потом я ушёл. Из сарая забрал свою рубаху, дядькин кафтан без рукавов взял — мне всё равно от ноября нужно было что-то. Сапоги его сразу выбросил — мне велики, и я в них быстро идти не мог. Так и пошёл из деревни.

— Босым?

— Ага, странно да? — Тимка чуть пожал плечом. — Ноги почему-то быстро привыкли.

— И долго ты в лесу?

— Не считал. Когда-то считал дни, путешествуя по тракту. Сейчас уже не помню.

Я долго не говорил.

Итак…

У меня на поляне сидит палач, ест мой хлеб и спрашивает, почему я не убил какого-то старосту в Каменке. А палач ли?

— Тимка, — сказал я. — Дядька был третьей жертвой. А после него были?

Он быстро моргнул и усмехнулся.

— В Замостье, переночевал в овраге за околицей. Хозяин дома утром меня прогнал — увидел, как из-за поленницы выхожу. Палкой замахнулся.

— И ты убил его за это?

Тимка чуть помедлил.

— Не его… От него я убежал.

— Тогда кого?

— Подмастерье у кузнеца там. Лет шестнадцати. Я его и не знал. Просто шёл вечером мимо избы кузнеца, когда меня погнали и увидел свет в окошке. Там этот пацан сидел и кашу ел. И в этот момент во мне что-то дёрнулось.

— Он-то тебе что сделал?

— Я не знаю, — сказал Тимка.

И впервые за весь вечер сказал это с другой интонацией. С простой детской растерянностью, тонкой и неловкой, как будто у него в кармане что-то лопнуло, а он не сообразил, что именно.

— Что значит «не знаю»? — спросил я.

— Не знаю, что этот пацан сделал. Может, ничего. Может, что-то. Тень сама пошла.

— А ты мог её остановить?

Чёрт, да где эта чёртова суть. Как пробиться к парнишке так, чтобы он превратился сам в себя? Объяснить и утащить его верхом на Альфе в деревню за несколько минут, да провести ритуал! Это единственный путь!

Тимка повёл плечом.

— Раньше мог остановить её, наверное. Сейчас уже… не так уверен.

Пацан теряет контроль. Тень начинает выбирать сама. И Тимка это уже чувствует, только себе в этом до конца не признаётся, потому что признаться — значит начать бояться того, что внутри.

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг — как по минному полю.

— Значит, не все были виноваты…

— Не все. Один точно нет. — Тимка кивнул. — Я об иногда думаю.

— Часто?

— Не-а. Просто бывает, когда скучно.

— Ну а Гришка? — спросил я.

— А что — Гришка?

— Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил — тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты — голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

Въевшаяся ребячья обида.

— Гришка не первый раз так делал, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Они… кха-кха… они меня делили, ясно⁈ Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

— И вот это разве нормально? — закончил он уже тише, — А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые.