Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Терпи, — ответил я. — До привала недолго.

Мерин фыркнул и пошёл ровнее.

Я вгляделся в тракт. До Камнеречья оставались ещё сутки пути. Может меньше, если не жалеть лошадь, а жалеть стоило. Мерин шёл уже на резерве — голова низко висела, шаг тяжелел. Прикипел уже к своему коню — кто знает, за какой ещё тварью нам предстоит отправиться.

Тварь.

Повторил про себя это слово, чтобы привыкнуть. С Фомой сработало.

В Камнеречье меня ждали седые обезображенные трупы. Моя новая работа.

И тут скользнуло холодом по спине.

Я даже не успел сообразить, что именно — внутри ядра что-то сжалось. Красавчик у меня за пазухой прижался к рёбрам сильнее — сердечко зачастило.

Придержал мерина, постоял минуту и прислушался. Лес просто шумел голыми ветками — ничего подозрительного.

Карц поднял голову и посмотрел на меня. Лис сразу уловил мою тревогу — глаза прищурились в мою сторону.

В чём дело?

— Не знаю, дружище, — ответил я. — Может, померещилось.

Зверь не отвёл взгляда.

Я тронул мерина пятками и решил, что пора сворачивать и отдыхать. Найду место в стороне, заночую. А завтра к вечеру войду в Камнеречье свежим.

Свернул и вызвал Актрису из ядра — пусть проверит.

Под прелым листом едва угадывался просёлок — колея заросла и петляла между корней. Мерин шёл по самой кромке, чтобы не оступиться в сырое. Вскоре деревья сомкнулись над головой плотным шатром. Свет утонул в зелёном сумраке.

Полянка оказалась метров двадцать в поперечнике, посередине ручей под коркой льда, а по сторонам глухая стена ельника. С тракта сюда никто не зайдёт — просёлок завёл меня уже глубоко в лес.

Свет с неба быстро уходил, тучи сгустились — в ельнике уже стояли ранние сумерки.

Я постоял в седле ещё минуту. Слушал.

Лес шумел как должен. Ветер ходил поверху, хвоя терлась о хвою. Внизу стояла тишина. Никто не хрустнул веткой и не вспугнул птицу.

Я спешился — бедро дёрнуло короткой судорогой. Опёрся ладонью на круп мерина и подождал, пока кровь вернётся в ногу.

— Стой смирно, — приказал коню и потрепал его по холке.

Он фыркнул, но послушался. Я снял с него попону — она пахла лошадиным потом и сырой шерстью — перебросил через сук невысокой ели, пусть остынет за ночь. Подпругу снял, седло перенёс к поваленному стволу у края поляны и поставил рядом рюкзак. Мерин опустил голову к мху и начал рвать.

Отодвинул сапогом кусок гнилой коры в сторону. Под ней завозились мокрицы. Сдвинул кору ещё дальше, расправил попону на земле возле ствола, сверху бросил скатанный плащ и сел.

Бедро снова дёрнулось.

— Карц, — позвал я.

Лис подбежал, обнюхал попону и улёгся рядом со мной — на голой земле в полуметре. На ткань ложиться не стал. Рыжая шерсть мягко засветилась изнутри — от зверя пошёл сухой жар.

— Грей, — сказал я ему. — И не дремать. Слушай лес.

Лис коротко фыркнул: не учи учёного. Уши развернулись в обе стороны.

Актрису я чувствовал через нити связи где-то в кронах — рысь работала по верхам. Мысленно позвал её.

Она беззвучно спрыгнула с ветки пятном сжатого воздуха. Приземлилась у моего сапога, мазнула боком по голени и потерлась, мурлыкая. Я провёл ладонью между её лопаток. Густая шерсть прокатилась под пальцами как мех бобра.

— Патрулируй, — сказал я ей. — Кругом. Больше внимания удели на тракт.

Она беззвучно ушла в темноту между ёлок. Через секунду я уже не понимал, в какой конкретно точке находится рысь — настолько быстро она передвигалась.

Красавчик так и не вылез из-за пазухи. Только переместился ниже, в более тёплое место, и затих.

Я полез в сумку, достал хлеб и кусок вяленого мяса. Хлеб подсох за дорогу — слегка размочил его остатком воды из фляжки. Мясо нарезал на ломтики и принялся спокойно, почти медитативно есть. Почему-то вспомнился Варг — тот болтливый торгаш, который постоянно жрал свежее сочное мясо.

Лес жил своей жизнью. В глубине ельника что-то тихо потрескивало — может, ветка под снегом, может, осторожный шаг росомахи где-то на патруле. Вспомнил о Старике и Афине. Интересно, насколько сильно подросли тигрята? Как там вообще остальные?

И тут лис приподнял голову.

Уши у него развернулись на лес позади меня. Карц не зарычал. Иногда он молча встречал чужого. Я давно научился читать эту манеру поведения. Молчание — тоже знак.

Я застыл с куском мяса у рта.

У горностая зачастило сердце.

Медленно положил мясо на колено и опустил правую руку к ножу.

Из темноты ельника, шагах в двадцати от меня, раздался тонкий голос.

— Дядь, — позвал голос. — Можно к огню?

Карц поднялся на лапы и смотрел в темноту.

Спина у меня почему-то заледенела.

— Подойди, — ответил я и руки от ножа не убрал.

Из темноты в круг рыжего света Карца вышел мальчишка.

Лет четырнадцати на вид, может пятнадцати. Худой и нескладный, он перерос свою рубаху года на два — рукава едва ли доставали до запястий. Сверху на нём висел чужой кафтан с болтавшимися завязками. Он сидел на плечах, как на вешалке. Штаны я разглядел уже хуже — заношенные, явно не для него.

Но всё было неважно, потому что мальчик был…

Босой.

В ноябре. По мёрзлой земле.

Я не шелохнулся. Рука замерла на рукояти ножа. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

Это неправильно. Аномалия. Хищник, который маскируется под жертву.

Кожа на ступнях и не красная, и не синяя. Значит, он не чувствует холода. На лице ни одной свежей царапины от веток. Он не продирался через лес, а шёл чисто. Этот малец целенаправленно двигался ко мне.

— Стой там, где стоишь, — мой голос прозвучал без напряжения. — Не двигайся.

Мальчишка остановился.

У него на лице лежала давняя грязь, въевшаяся в кожу за неделю или две. Волосы выгорели до соломенного и были неровно острижены — будто кто-то рубил ножом. Скулы выпирали так, будто его кормили раз в день и то не досыта.

Серые глаза смотрели прямо на меня и не моргали.

Ребёнок в его положении должен был шмыгать носом, переминаться с ноги на ногу, тянуть рукав ко рту, выпрашивать жалость глазами. Но не этот. Этот стоял ровно и не дёргался. Дышал спокойно, как человек, у которого внутри ничего не болит.

От него потянуло старым потом — запах беспризорника.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Тимка.

— И откуда ты?

— Из Камнеречья.

Я кивнул.