Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Ментальный ответ пришёл секундой позже.

— Мы готовы, Зверомор, — пророкотал Альфа Огня. — Мы пришли…

— У меня сухой.

— Гр-р-р-р-р-р, — до меня донеслось нечто первобытное — то, что было у огня ещё до того, как он научился думать. Ярость без формы и цели, кроме одной — уничтожить.

— НЕТ! — я вложил в это слово всю твёрдость. — Ждите. Вы понадобитесь мне с Режиссёром, но только когда я скажу. Понял?

— Я верю тебе, Спектр, как верил всегда. Мы ждём.

Пакт затих. Я выдохнул через нос.

— Тимка, я может быть и мог убить старосту, верно. Вот только после смерти от него ничего бы не осталось — ни имён, ни сети покупателей, ни маршрутов. Он остался жить, чтобы назвать имена, понимаешь? От его слов Барон вскроет уйму ублюдков, которых повесит в своей крепости. Сеть работорговли развалится. А от одного трупа старосты толку нет. Разве что пара плохих снов.

Тимка кивнул, как взрослый.

— Пускай староста назовёт эти имена, — сказал он. — Я к ним потом сам приду.

— Да? И как имена узнаешь?

— Так же, как до тебя дошёл.

Я смотрел на пацана и впервые начинал понимать, против чего стою. Это охотник. Совсем молодой, ещё без опыта.

И дичь у него — люди.

— Тимка, — сказал я. — Расскажи-ка мне про Камнеречье. Подробно. Кого ты убил. По очереди.

Он кивнул. Глаза у него на секунду опустились.

— Хорошо, дядь.

Глава 19

— Гришка первый был, — сказал Тимка. — Сын мясницкий.

Он рассказывал об этом так, словно это был разговор о походе в лавку. От этого было не по себе.

— И за что ты его?

— Монету у меня на рынке отнял. Дядькину. Бил постоянно, унижал. Я смолчал и монету отдал. Знал, что дядька меня вечером убьёт, но Гришке ничего не возразил.

— Почему?

— Гришка тяжелее меня в два раза. Здоровый, как молодой бык. С приятелями. Отмутузили бы сильно. Я бы только дольше пролежал. А дядька бил так, что я хотя бы ходить мог.

Я кивнул. Логика выживания забитого пацана.

— Дядька узнал?

— Ага. Когда я вернулся без гвоздей.

— И что?

— Побил, конечно. По рёбрам раза три дал. А вот в поясницу всего один. Хороший день был, бывало и похуже. Нос когда ломал, например. — Тимка сказал это с той же интонацией, какой обычно рассказывают про погоду. — Потом он ушёл в кабак.

— А ты?

— Да выполз из кузни и сел за сараем. У меня там за балкой корка пряталась — утром припрятал на чёрный день. Грыз корку и смотрел, как солнце за каменоломнями садится. Любил это место очень — там меня не искали.

Я представил эту картинку. В каждой деревне был один такой мальчуган, которого постоянно избивали. Они потом или спивались или вешались. Или уходили и пропадали.

Этому, судя по всему, судьба уготовила другой путь — в грудь прилетел чёрный сгусток.

— Тут-то оно и вылетело, — сказал Тимка.

— Боль почувствовал?

— Не помню. Голова провалилась. В ту же ночь лёг и сразу заснул. Сны мне не снились. То есть, может, и снились, но я не запомнил.

Я не стал переспрашивать. Тварь только-только вошла в пацана и ещё держала его в неведении — так же как Фому.

— А утром мать Гришкина закричала.

Тимка чуть наклонил голову, словно вспоминая.

— Так не кричат, когда муж напился или корова сдохла. Я туда побежал вместе со всеми. Любопытно стало.

— Как именно Гришка умер? — я уже всё понял.

— В кровати умер. Только лицо у него… — Тимка опять сделал паузу, подбирая слово. — Перекошенное стало. И седой весь.

— Ты что-то почувствовал?

— Не-а, дядь, ничего. Просто стоял и смотрел.

Тимка сжал губы. На лице у него ничего не изменилось, но я заметил, что серые зрачки на секунду опустились внутрь — туда, куда люди роняют взгляд, когда им нужно что-то вспомнить.

— Только в голове у меня было пусто, — продолжил он. — Как после удара затылком о доску. Уж я-то знаю, раз в неделю так получал, порой и чаще. И ещё… — он опять сжал губы. — Ещё мне внутри стало чуть-чуть легче.

Я кивнул чтобы пацан продолжал.

— Дядька утром меня не ударил, — сказал Тимка. — Впервые за семь лет.

Усмешка у него вышла кривая. С обидой.

— Он на меня посмотрел и руку опустил. Не сказал ничего. Я тогда подумал, что кто-то на небе меня услышал. Наконец-то защитил.

Тимка помолчал секунду.

— А оно не то всё было. Совсем другое и небо там не при чём. Я тогда не знал.

Карц у моей ноги один раз шумно вдохнул через нос и снова замер. Я мысленно передал ему — всё в порядке, лежи.

— Кого ты убил следом? — спросил я.

— Тётку Марфу.

— Кто она?

— Торговка. Горшками торговала на рынке у колодца. — Тимка снова повёл плечом под чужим кафтаном. — Она каждый раз стояла у колодца, когда меня били. Все били, и дядька, и Гришка, и много кто ещё… А она стояла и опускала глаза. Никогда не помогала.

— Она тебя обидела?

— Я же говорю… ОНА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! — вдруг заорал парень так, что Карц едва ли удержался, слушая мой приказ.

Дело плохо. Это уже выходило за рамки мести избитого ребёнка. Это уже взрослая идея, и идея чужая, не его.

— Ты к тому времени уже что-то понимал? — спросил я.

— Прости, дядь, сорвался. Нет… Не понимал. Стало мне сниться, что тень моя ходит. Вроде я сплю, а вроде хожу. И утром просыпаюсь — а у меня в животе сытость какая-то.

— Сытость, — повторил я.

— Ага. Тёплая. Будто не голодный.

Тёплая сытость от чужого ужаса. Я подумал это и сглотнул.

— И тогда ты понял?

— Не до конца. Понял, что во мне что-то есть. Что оно ходит ночью.

— Продолжай.

— Тогда я стал слушать. — Тимка чуть склонил голову. — В одну ночь оно пошло к тётке Марфе. Я через сон видел, как тень её накрыла. Тётка проснулась. У неё во сне что-то стояло — не помню, что. Какие-то её дети, может. Я не знал её детей. Я смотрел, как у неё лицо плыло — из розового делалось белым, это так странно было. И волосы у неё на висках поседели.

— И ты не остановил?

Тимка посмотрел на меня, не моргая.

— А зачем? — сказал он просто. — Она же сама виновата.

Выдохнул и почувствовал, что выдох вышел длиннее, чем надо.

Я смотрел на этого пацана и пытался отделить, где в нём говорит ребёнок, а