Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Грудь еле-еле поднималась.

Расстегнул куртку, скинул с себя и завернул Тимошу. Мальчишка под ней стал казаться ещё меньше.

Поднял его на руки.

Лёгкий совсем — сноп соломы, и тот тяжелее. Весит меньше, чем должен весить мальчишка двенадцати лет — внутри у меня под рёбрами что-то рвалось.

Рвалось, потому что я думал — а кто, хуже, а? Сухие или люди? Одинаковые твари…

Может южанин и прав, как можно позволить подобным ублюдкам ходить по земле? У-у-у-у-ух, спокойно, Макс, ты же знаешь, почему нельзя убивать его. Ради других детей.

Маня встала и потянула Ваньку за руку. Тот поднялся, шатаясь на ногах. Подошёл ко мне ближе, ухватился за мою рубаху кулачком и не отпускал.

— Дядя… — голос у девочки был тонюсенький.

— Что, Маня?

— Мы правда выйдем?

— Обещаю.

— Это не сон?

Я присел перед ней на корточки с Тимошей на руках. Опустился так, чтоб лицо моё было на её высоте. Маня смотрела мне прямо в глаза — и в девочке я увидел то, чего у девятилетнего ребёнка быть не должно. Она была готова слышать обман.

— Послушай, Маня, я хороший чело… Кхм. Хороший зверолов. И детям не вру. Сейчас мы пойдём наверх. Там, в деревне, тебя ждут. И Ваньку мама ищет.

— А папа у Тимоши его ждёт? Или он пьяный?

Я стиснул челюсть.

— Может и не ждёт. Но я отведу его к лекарю, не переживай. Ты сможешь навещать.

Маня серьёзно кивнула, сжала Ванькину руку и пошла со мной.

Под ногами хлюпала вода. Пахло гнилым деревом и человеком, который слишком долго лежал без воды.

И на третьем повороте дыхание Тимоши оборвалось.

Грудь под моей правой ладонью поднялась и не опустилась обратно. Воздух у его рта остановился. Я услышал тишину там, где минуту назад было слабое посвистывание.

Я встал.

— Маня, стой. Не подходи.

Опустился на колени прямо в грязь и положил Тимошу на спину. Расправил над ним куртку, чтоб голова не лежала в воде. Прижался ухом к его груди под рубахой.

Глухо.

Сердце всё ещё слышал, но тихое, далёкое, через долгие паузы. Щёлк. Тишина. Щёлк. Тишина длиннее. Щёлк. Щёлк.

Я поднял голову и открыл ему рот пальцем — челюсть подалась легко, без сопротивления. Зажал нос двумя пальцами, накрыл его рот своим и вдохнул в мальчонку весь воздух из лёгких.

Грудь под моей второй ладонью поднялась и опустилась.

Я вдохнул ещё раз.

И ещё раз.

Красавчик бился как пойманная птица. Скрёб когтями по моим рёбрам через рубаху, царапал до боли. Зверёк чуял смерть мальчугана.

— Дядя!

Маня позвала меня — её голос дрожал.

— Дядя, что с Тимошей?

— Маня. Тише. Подожди.

Вдох.

Грудь поднялась и опустилась.

Фома важнее. Поехали. Нужно вычистить генерала…

Тимоша смотрел нам в спину тогда.

А сейчас не дышал.

Если я его сейчас не подниму — он умрёт дважды. И первый раз будет именно тем днём, когда я проехал мимо.

— Тимоша, — сказал я ему вслух между вдохами. — Слышишь меня. Парень. Ты дыши. Я с тобой. Ты дыши. У тебя там, наверху, никого, я знаю. Но я с тобой. Заберу в деревню.

Я вдохнул в него ещё раз. И ещё. И ЕЩЁ РАЗ!

— Дыши, парень. ДЫШИ, мать твою!

И тогда Тимоша кашлянул мне в самые губы. Тёплая капля попала на щёку — слюна, или то, что в нём ещё было живого — и потекла за воротник. Его грудь поднялась сама, затем опустилась и поднялась снова.

Я отпрянул.

— Хорошо, парень. Хорошо. Дыши.

На секунду поднёс к его лицу ладонь — проверил, идёт ли воздух из ноздрей. Всё в порядке.

Выждал нужное время и снова поднял Тимошу обратно на руки.

— Маня. Ванька. Идём наверх.

За поворотом блеснул лунный свет из вертикального лаза.

Я выдохнул в темноту перед собой:

— Ну слава богу.

И понёс Тимошу к свету.

Вылез наружу. Ночной воздух ударил в лёгкие — после шахты он казался сладким, как мёд. Мальчишка на руках застонал и повернул голову.

Рик ждал у входа. Увидел детей — и лицо у него изменилось. Челюсть сжалась так, что желваки проступили буграми. Он смотрел на мальчишку у меня на руках, на его серое лицо и синие губы и на рёбра, торчащие через рубаху.

Потом перевёл взгляд на связанного старосту, который лежал у стены оврага.

— Ты был прав, — сказал Рик. — Мёртвый не расскажет.

Прав ли? Я промолчал.

Мы несли детей через лес обратно в деревню. Я тащил мальчишку на руках, Рик — девочку на спине, а Ванька держался за мой ремень и переставлял ноги как во сне. Цербер шёл впереди и грел воздух.

В Каменке мы разбудили знахарку — старую бабку, которая открыла дверь и охнула. За ней прибежали бабы — в ночных рубахах, босиком, с фонарями. Кто-то заголосил. Кто-то метнулся за водой. Мальчишку с лихорадкой уложили на лавку, знахарка склонилась над ним.

Мать Ваньки прибежала последней — в наброшенном тулупе, простоволосая и босая по ноябрьской грязи. Она увидела сына и упала на колени. Схватила мальчишку и прижала к себе так, что тот пискнул. Мать рыдала так, что плечи тряслись.

Красавчик на плече притих.

Рик замер у забора напротив и тоже смотрел.

А уже на утро Каменка выглядела иначе. Бабы таскали воду и еду к дому знахарки. Мужики стояли кучками и говорили вполголоса, оглядываясь на сарай, где лежал связанный староста. Никто не плакал по нему и не просил отпустить.

Я отправил гонца на ближайшую заставу — парнишку-подростка, самого быстрого в деревне, на лучшей лошади. Записка Барону. Скоро сюда явится кавалерия.

Мальчишка с лихорадкой дожил до утра. Знахарка сказала — выживет, но неделю пролежит. Ванька не отходил от матери. Девочку забрала тётка — единственная родня, которая нашлась.

Мы с Риком стояли у развилки за деревней. Тракт расходился — на восток, к Камнеречью, и на юг. Утреннее солнце пробивалось сквозь тучи, лужи на дороге блестели. Пахло дымом из печей — Каменка просыпалась, и впервые за долгое время это было просто утро.

Рик молчал. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на южную дорогу.

— Тимошка выжил… — выдохнул я. — Позаботишься о детях, как я просил? Потом отправлю своих людей.

— Ты меня остановил, — сказал Рик, не оборачиваясь. — У оврага.

— Угу, знаю.

— Это было правильно, — он повернулся ко мне. Лицо было жёстким, но без вчерашней