Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Ты же сказал, что чуешь зверей в ядре? — выдохнул я.

— С чего ты решил, что это не так? — Рик тоже сел, потирая горло. — Но я не врал тебе — дружба мне не нужна. Дружба — это слабость. Друзья умирают.

— Я задал тебе прямой вопрос, и ты соврал, — ровно произнёс я. — Почему?

— С чего ты решил, что я буду рассказывать тебе о причинах моих поступков? За моими плечами долгая жизнь. Именно она делает нас теми, кто мы есть. Если соврал, значит так было надо.

Значит передо мной та самая легенда Южных Островов. Да. Дружбы точно не выйдет.

Глина вокруг нас была изрыта когтями, оплавлена жаром и испещрена каплями крови. Поле боя после столкновения сил, которые не должны были встретиться в одном месте. Сил, где каждая из них не билась на полную, уважая другую сторону.

Между нами всё ещё подвывал староста — забился в угол, и косился на нас белками глаз.

— Уступлю, — Рик вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по подбородку. — Один раз. Из-за Нойса. Но только раз, понял?

Он посмотрел на старосту.

— Ты ответишь за этого мерзавца своей головой. Если Барон его отпустит — я приду. За всеми вами. И не будет тогда разговоров, Макс.

— Он не отпустит.

— Посмотрим. Бароны бывают разные, уж поверь. А справедливость — штука редкая. Был у меня в жизни один барон Корф… Тяжело его судить, но он сделал, что сделал. Люди делают, а я потом даю клятву сестре, что никогда не возьмусь за клинок. Можешь представить, что там было? Я сделаю, что должно, учти это, — его последняя фраза прозвучала тихо и устрашающе.

Рик поднялся, отряхивая глину с колен — бесполезное дело, мы оба действительно выглядели как два борова после драки в луже. Глина въелась в ткань, волосы слиплись от пота и грязи. Цербер подошёл к хозяину, средняя голова ткнулась носом в ладонь мокрым, горячим носом. Рик почесал его за ухом привычным жестом, не глядя, и зверь довольно заурчал всеми тремя глотками.

— Мы оба сражались не в полную силу, — заметил я, отзывая стаю в ядро.

— Вяжи его сам, — кивнул Рик на старосту, проигнорировав мои слова. — Мне к нему прикасаться нельзя, иначе передумаю и сожму пальцы вокруг этой цыплячьей шеи.

Красавчик подбежал ко мне и запрыгнул на плечо. На крошечной мордочке всё ещё оставалась капля крови Рика. Зверёк облизнулся и презрительно фыркнул. Мол, невкусный этот южанин, жилистый.

Я перевёл дыхание, почувствовал, как ноют рёбра, и полез в рюкзак за верёвкой. Руки ещё дрожали от адреналина.

Связал старосту — руки за спиной, ноги вместе, узел, который не развяжешь зубами. Мужик не сопротивлялся. Обмяк, как мешок с мокрым зерном, и только тихо подвывал.

Когда я затянул последний узел, староста поднял на меня глаза и прошептал:

— У меня тоже дети. Двое! Если покупатели узнают, что я сорвал поставку — они заберут моих.

— Заткнись, — я затянул узел крепче и отошёл.

Рик стоял в трёх шагах, спиной к нам, и смотрел в темноту шахты.

— Я пойду внутрь, — сказал я. — Ты сторожи его и вход. И, Рик. Если ты сделаешь что-то со старостой, то твоё же слово даю тебе же. Я найду тебя, и ты ответишь. Раз дал слово — держи. Я знаю Нойса — он достойный боец. Мне этого хватит, чтобы поверить тебе хотя бы раз.

Он не обернулся. Только дёрнул подбородком — иди.

Я полез в шахту.

Встретило запахом, от которого перехватило горло. Сырость, гниль, моча… Так пахнет место, где живое тело долго лежит в собственных отходах.

Потолок оказался низким — я шёл согнувшись, задевая головой мокрые балки. Фонарь бросал тусклый круг света — за его пределами темнота стояла сплошной стеной.

Вызвал Карца и отправил вперёд — он легко осветил мне округу.

— Приятель, ты как? — обратился к лису. — Порядок?

Карц махнул хвостом и издал характерный звук, послав мыслеобраз.

Всё в порядке.

Туннель свернул направо. Потом ещё раз. Воздух уже приходилось глотать как кисель. Староста — ублюдок. Он держит здесь детей?

В дальнем конце показалась сколоченная из кривых жердей клетка. Дверцу привязали проволокой.

За жердями я увидел двоих детей.

Ближе всех у стенки прижался мальчишка лет семи. Тощий, как палка, через рваную рубаху ходили рёбра. Глаза в тёмных обводах, рот приоткрыт. Я сразу узнал его по чертам — у той самой женщины с трясущимися руками были такие же глубоко посаженные глаза, и такие же выпирающие скулы.

Ванька.

Рядом с ним держалась за его руку девочка лет девяти. Худая, со спутанными русыми волосами, остриженными неровно — кто-то резал ножом по живому, без жалости. Она молча смотрела на меня. Слёз в её глазах не было. У детей слёзы кончаются раньше времени. Особенно если они провели здесь очень долго.

— Я Макс, — сказал тихо, выламывая клетку. — Пришёл вас забрать.

Девочка моргнула и не ответила.

— Тебя как зовут?

Она шевельнула губами.

— Маня.

— Маня. Хорошо.

В дальнем углу клетки, у самой стенки, лежал на боку третий. Свернулся калачиком, лицом к глине и не шевелился.

Я перешагнул через сломанный край дверцы, подошёл к нему и опустился на корточки.

Лицо у мальчишки было серое, как остывшая зола. Губы синие, потрескавшиеся. Волосы слиплись и клочьями торчали в стороны. Лет двенадцать, лицо избито. Я осторожно повернул его на спину — он подался безвольно, как тряпичная кукла.

В этот момент я узнал его. И на какой-то момент мои убеждения дрогнули — захотелось отдать Рику этого старосту, чтобы он выдрал ему руки из тела, а потом ими же задушил труп.

Память сама подняла картинку: тракт под Каменкой, полдень, мы с Фомой едем мимо. У поваленного забора сидит грязный пацан и смотрит на нас. А я отворачиваюсь и трогаю мерина пятками.

Потому что Фома важнее.

Это тот пацан.

Я сел рядом с мальчишкой прямо в грязь. Колени у меня подломились сами, без моей воли.

— Маня. Этого как зовут?

Девочка тихо ответила из угла:

— Тимоша. Прохора-пьяницы сын. Мамка у него померла два года как, отец каждый день в дрова. Тимошу никто не ищет, папаня лупит его. И староста лупил, потому что Тимоша сбежать пытался.

Я положил ладонь мальчику на лоб. Горел, как кочерга, забытая в печи. Изнутри валил нездоровый жар. Под ладонью на виске прыгала частая жилка, которая сбивалась через