Коротая время - Уильям Эрхарт

к северу от батальона, медленно двигаясь через рисовые поля между двумя маленькими деревеньками, находящимися на тыльной стороне петли, образованной круговым маршрутом патрулирования. Мы шли почти три часа. Смотреть было особенно не на что, кроме нескольких буйволов, спящих прямо на ногах. Очевидно, у всех, кроме нас, хватило ума не выходить на улицу в такую жару.

И тут я увидел фигуру в чёрной пижаме, бегущую вдоль земляного вала примерно в трёхстах метрах впереди и слева. «Контакт! – просигналил я. – На десять часов. Он мой».

Тихое предупреждение: «Данг лай!»82 Я падаю на одно колено. Снимаю с предохранителя. Целюсь. Прижимаю оружие к плечу. Тра-Та-та! Фигура в чёрном полетела, как лист бумаги на ветру.

– Попал! – выкрикнул Морган.

– Отличный выстрел, – сказал Могерти.

Когда мы добрались до тела, оно было распростёрто в одной из тех поз, которые принимают только люди, умирающие насильственной смертью во время движения. Я перевернул тело носком ботинка. Это была женщина неопределённого возраста, лет пятидесяти пяти-шестидесяти.

– Тупой гук, – сказал Уолли. – И на хрена было бежать? – Вьетнамцы из соседних деревушек начали собираться неподалёку в группы, боясь приблизиться к женщине в нашем присутствии; некоторые из них начали тихо причитать, когда Уолли радировал в батальон.

– Приём, приём, это Два-Сиерра.

– Приём; на связи, Два.

– У нас один Виктор-Чарли-Кило-Индия-Альфа; Браво-Танго два-девять-два три-шесть-ноль; без оружия.

– Вас понял, Два. Вам нужна помощь?

– Никак нет. Всё под контролем. Идём дальше. Приём.

И мы двинулись дальше в тишине обволакивающего зноя.

43

Мне казалось я задыхаюсь. Я в ловушке. Заточён в тюрьму пожизненно без права досрочного освобождения. В жизни, которая, казалось, свелась всего лишь к непрерывной череде неудач, это было последней каплей. Моя форма прилипла к телу, как ржавые доспехи, слишком тесные, и их невозможно было снять. Как, во имя всего святого, я вообще позволил себе попасть в такое затруднительное положение? Что за неизлечимая болезнь охватила меня? Какая искалеченная, извращённая часть моей души вообразила, что это сойдёт мне с рук? Мне хотелось сорваться с места и убежать. Что бы они сделали со мной, если бы я решился на это? Отдали меня под трибунал? Отправили в Портсмутскую тюрьму ВМС? Я отчаянно пытался взять себя в руки, когда заместитель командира представил меня собравшимся офицерам и старшим сержантам.

– Я хочу поприветствовать на нашем борту старшего сержанта Эрхарта, нового представителя нашего подразделения, – сказал майор, указывая на меня, когда я стоял перед группой военных. Я попытался улыбнуться. Я чувствовал, как моя кожа съёживается, опасно натягиваясь на костях, грозя лопнуть и вывалить мои кишки на пол. – Он только начал третий курс в колледже Свортмор. А также является ветераном Вьетнама с очень выдающимся послужным списком. Он будет работать в нашем разведывательном отделении. Прошу вас, поприветствуйте его, джентльмены.

Раздались краткие аплодисменты, затем я снова сел и собрание продолжилось. Боже всемогущий, в отчаянии подумал я, что я наделал? Что, чёрт возьми, я наделал?

Всё начиналось довольно просто. Уволившись с работы по строительству бассейнов, я провёл лето, путешествуя по континенту, проехав тринадцать тысяч миль за одиннадцать недель, побывав в семнадцати штатах и четырёх провинциях Канады.

Затем, в конце августа, я вернулся в Перкази и столкнулся с парой финансовых проблем, которых не ожидал. Во-первых, «Студебекер Ларк» моих родителей 1964 года выпуска неожиданно испустил дух, и им пришлось раскошелиться на новую машину. Это заставило меня почувствовать вину за то, что я провёл лето, разъезжая по стране, вместо того, чтобы работать. Хуже было то, что штат Пенсильвания, который выплатил мне премию в размере нескольких сотен долларов за службу во Вьетнаме, теперь, два года спустя, утверждал, что мне переплатили, и я задолжал им несколько сотен долларов.

Всё это осложнялось непродлением контракта на должность коменданта у младших курсов, а это означало, что придётся найти пятьсот долларов на комнату в колледже. Это было очень неприятно. Будучи, вероятно, первым комендантом-второкурсником в истории Свортмора, я теперь обладал новым достижением: был первым комендантом на чьей-либо памяти, которому не продлили срок. Это было досадно – по-настоящему стыдно.

Плюс ко всему приём у ректора. И мусорное ведро с водой в комнате Фрэйзера в ночь, когда мы устроили пивной дебош на третьем этаже Дана-Холл. И дюжина выбитых дверей, и шесть десятков сердечных приступов, причиной которых мы стали во время налёта на общежитие Уиллет. И великая битва с огнетушителем. И тот раз, когда я показал голую задницу Кэтлин, заведующей кафетерием, в маленькой столовой в Шарплзе – подвиг, который принёс мне желанный орден «Полнолуния» в «Дельта-Ипсилон». И…

Да уж, навёл я шороху. Но разве я этого не заслужил? В восемнадцать у меня украли молодость; в девятнадцать я стал стариком. Если мне удалось вернуть хотя бы малую толику потерянных лет и юношеского задора, должен ли я понести за это наказание? Особенно от кучки детишек из какого-то студенческого комитета, которые понятия не имели о настоящей ответственности?

Может, я не был величайшим в мире комендантом, но и не так уж плохо справлялся. Я послушно впускал людей, потерявших ключи, в два часа ночи. Я приглядывал за первокурсниками в течение всего года, время от времени заходя поговорить с ними, следя за тем, чтобы они не находились во власти тоски по дому или под гнётом учебной программы. Я провёл целую ночь с Алексом Уолтерсом, когда узнал о смерти его отца от сердечного приступа, а утром отвёз его в аэропорт.

Почему, спросил я Дина Брэдли, почему мне не продлили срок?

– Ты не сделал ничего плохого, – настаивал он, неловко улыбаясь и нервно пыхтя трубкой. – Комитет просто решил, что у них есть более подходящие кандидаты.

– Это не причина для увольнения! Что я сделал не так?

– Это было решение комитета, – ответил он. – Я тут бессилен.

«Долбаные уёбки», – подумал я. Вот значит как. По их мнению, менее чем через год я превратился из гуру в козла отпущения – и большинство из них знали обо мне не больше, чем когда я впервые ступил на территорию кампуса. Неужели мне придется провести остаток своей жизни, не сумев воплотить голубые мечты и фантазии других людей о том, кем я должен был стать? Я думал об этом все лето. Казалось, я ни на что не мог повлиять: ни на решение Диди бросить учёбу, ни на