История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Рита рассказала нам также, что куртки, которые мы видели на большинстве молодёжи в Майори, были модой, завезённой сюда во время войны отпускниками-эсэсовцами из Германии. Куртки эти были суконными, темно синего цвета, со светлыми манжетами рукавов, светлой вставкой на плечах и таким же светлым поясом. Потом эта мода дошла до Москвы, но продержалась недолго.

Рита также обратила наше внимание на то, что вся работающая молодёжь – от грузчиков, до канцелярских работников, переодевается на работе, а выходя в город, всегда одевается так, как будто идёт на большой праздник. Это тоже было чем-то новым для нас – о какой отдельной одежде для улицы могла вообще идти речь после войны? Но тут, в Латвии это, оказывается, было нормой. (Через 52 года в Гармиш-Партенкирхене в отеле, где я остановился, девушка-уборщица взяла мой чемодан и проводила меня в мой номер. Потом я сел в машину, выехал из подземного гаража и увидел её на улице – она совершенно преобразилась! Одета она была по последней моде – в светлом плаще, мини-юбке и дорогом свитере. «Прямо, как в Риге», – сказал я себе, и улыбнулся, вспомнив неожиданно старые картинки.) Много другого мы узнали о жизни латышей до войны и после неё от Риты. Она не комментировала это с какой бы то ни было идеологической позиции, она просто рассказывала нам о реальной жизни в этой маленькой стране.

У нас начинали вырисовываться собственные впечатления. Как-то мы сидели в парикмахерской в ожидании своей очереди. Кто-то из прохожих на улице, проходя мимо открытой двери сказал своему собеседнику: «Ну, вообще и в Москве можно неплохо устроиться». Тут оживился один из парикмахеров средних лет. На прекрасном русском он саркастически и язвительно заметил: «Москва! Там наступают на голову и не говорят «извините»!» Посетители съёжились и сидели в тяжёлом молчании. А парикмахер, как видно, ничего не боялся. Во всяком случае ни один из посетителей не рискнул вступить с ним в полемику.

* * *

Наш сосед по комнате – прокурор из Вилюйска был совсем молодым парнем.

Он, конечно, казался мне много старше нас, но было ему всего 32–33 года. Обладал он здоровым чувством юмора, представившись прокурором сказал: «У матери было три сына. Два умных, а третий – прокурор».

Он почему-то сразу проникся симпатией ко мне. Возможно потому, что я занимался свои три часа ежедневно, когда все уходили после завтрака гулять или на пляж. Он приходил в комнату ко времени окончания моих занятий и говорил: «Ну, Арий! Пошли гулять!» Он любил совершать прогулки со мной, расспрашивая о музыке, о композиторах, о методике обучения игры на скрипке, фортепиано, словом проявлял довольно глубокий интерес к вещам, которые, казалось бы не должны быть предметом его интереса. Он расспрашивал меня о многом – о московской жизни, о моих интересах в области литературы и многом другом. Я не чувствовал в его вопросах ничего настораживающего или опасного в направлении его мыслей и его расспросах.

Наконец он задал мне вопрос, которого я боялся: «А где работают твои родители?» Тут я заволновался, а он, имея большой психологический опыт, сразу это почувствовал. Я довольно быстро собрался с мыслями. Что можно было ответить малознакомому человеку о нашей ситуации? Я сказал правду: «Мой отец дирижёр, но сейчас консультирует на киностудии и занимается музыкальным оформлением картин («Проговорился! Открыл страшную тайну с Гусевым!» – в ужасе подумал я), ну, а мама, бывшая балерина, а сейчас «надомница» в производственных мастерских Всероссийского театрального общества – ВТО». Мой знакомый стал серьёзным и сказал только одно слово: «Понятно». После чего сам сменил тему разговора. Он, как мне показалось, действительно всё понял. Вероятно, он был в курсе дел в «отношении лиц еврейской национальности». И вот он сам убедился в том, что «негласная установка» действует. Во всяком случае, его дружеское расположение ко мне нисколько не изменилось, из чего я заключил, что даже среди прокуроров есть люди, которые относятся к событиям без видимого одобрения этих самых «установок».

Мы продолжали с ним гулять все дни, когда была хорошая погода, а она была хорошей на удивление до самого нашего отъезда. Хотя море в Рижском заливе было адски холодным – Гольфстрим туда не заходит, но изумительно чистый песок и такая же чистая вода манили в воду в довольно жаркие дни. После каждого вхождения в воду даже по колено, ноги начинали просто коченеть! Нужно было быстро выйти на тёплый песок, а потом делать такие же «упражнения» несколько раз, прежде чем можно было окунуться в воду в месте чуть более глубоком. Когда же подходили обратно ближе к берегу, то вода на мелководье казалась уже почти тёплой!

Мы с Николкой записались на две экскурсии – одну в Ригу, другую в Сигулду. Как нам сообщили – Сигулда считалась «латвийской Швейцарией». Организацией экскурсий заведовала наша знакомая Рита, но экскурсоводы были местными. В Сигулде это был выпускник рижского Университета по специальности филолога, молодой человек, не отличавшийся ничем от виденных мною в будущие годы таких же его коллег-выпускников университетов Вены, Будапешта, Мадрида или Токио. Одна специальность и одна профессиональная судьба!

В Ригу мы приехали на автобусе сразу в центр города к монументу Свободы. Нас встретила там невзрачная женщина, очень бедно одетая и хорошо говорившая по-русски. Она нам рассказала кратко об истории города, об «огромном прогрессе страны и города за годы советской власти», попутно сказала, что монумент на центральной площади – монумент буржуазный, а настоящий монумент Свободе находится неподалеку – это братская могила воинов-освободителей, и монумент там – настоящий монумент подлинной свободе. Мы осмотрели и второй монумент, после чего она начала снова говорить о латвийском монументе «Свободы» – скульптуре женщины, державшей в раскрытых ладонях несколько покрытых позолотой звёзд. Скульптура женщины вполне соответствовала «арийским» стандартам германского искусства середины 30-х годов, и изображала среднестатистическую латышку. «И вот, как я уже сказала – этот монумент – враждебный нам, буржуазный и националистический…» «Но почему враждебный?» – вдруг громко возопил какой-то инженер из отдыхающих в нашем «Майори». «Почему националистический? Что тут плохого?» не унимался он. Выглядел он очень рассерженным и возбуждённым. Он был русским и выглядел как нормальный средний советский инженер.

Накал его вопроса передался «зрительской массе». Наш гид страшно смутилась и вдруг сказала каким-то расстроенным голосом: «Я не знаю… Мне велели так говорить…» Это было достойным окончанием