История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Не могу сказать, что меня тянуло к такой жизни даже теоретически, в будущем. Я никогда не любил больших компаний, которые ясно виделись в курортной публике. Но мой друг детства совершенно «заболел» желанием выглядеть так, как выглядели эти рижане. Мне это казалось странным. Хотя и на меня, естественно тоже произвёл впечатление этот особый вид публики и стиль их жизни, но я уже тогда мог сказать самому себе, что такая жизнь не была моим идеалом. То есть гулять по вечерам по той же улице изо дня в день, болтать с одними и теми же знакомыми, ходить в рестораны, даже и самые прекрасные каждый вечер? Мне это казалось скучным, хотя я, конечно про себя, отмечал западный блеск улиц и толпы, прогуливавшейся по ним.

Меня одолевали мысли о моих занятиях, репертуаре, о наших домашних проблемах – словом, даже если бы я жил в Риге, едва ли внешний блеск этой местной жизни стал бы смыслом моего существования. Мой друг же всё больше терял голову от фасонов одежды дам и кавалеров, от загадочного блеска местных ресторанов (о которых мы, понятно имели представление только, так сказать, «уличное») ну, и от желания покорять дам. Это было у него наследственное. Его дядя был хотя и военным, но почти профессиональным ловеласом – дамы у него менялись часто, хотя многие, в том числе и его первая жена-гречанка, сами бросали своего красавца-мужчину. А на меня наводила тоску игра ресторанного скрипача. Я даже не знаю почему – он вполне прилично играл попурри на темы из венских оперетт, и скорее всего сам был дирижёром ресторанного оркестра – ведь надо думать, что популярные танго публика не слушала за столиками, а танцевала.

В общем, у нас с моим другом детства наметились определённые расхождения во взглядах на жизнь и на собственное будущее.

* * *

Погода на Взморье внезапно испортилась, и это совпало с окончанием нашего пребывания в Майори. Что-то стало меняться и на улице Йомас – исчезли с витрин кафе и фотоателье большие фотографии красоток. Всё начинало неожиданно как-то «сереть». Начался мелкий дождь, который, как говорили местные жители, если начинался, то продолжался две недели. А потом в августе снова будут хорошие дни.

Мы увозили в памяти город, который раскрыл нам иной стиль жизни, иной вид улиц и горожан, населявших этот город, и явную антипатию к большинству приезжих из России или Украины. Мы были чужими, как выразился Остап Бендер, «на этом празднике жизни». А у нашего соседа-прокурора рижане вызывали уважение – часто со вздохом он говорил: «Да… Рижане умеют жить». Конечно же, западная культура и быт производили на москвичей большое, если не сказать неизгладимое впечатление. Но я себе даже тогда не мог сказать, что хотел бы жить в этом городе. Хотя там была своя интеллигенция, была Консерватория (с нами в «Майори» отдыхала дочь профессора Рижской Консерватории Брауна, которая чувствовала себя в Латвии вполне дома), Оперный театр, в котором некогда дирижировал сам Рихард Вагнер – и всё же было там что-то чужое, непривычное. Через много лет я вспоминал эти свои ощущения от почти месячного пребывания на Рижском взморье, и грустно улыбался – нас воспитывали так с самого детства, что нельзя было даже помыслить не только о какой-то жизни заграницей, но даже жизни в «Латвийской Советской Республике». Москва была для нас единственно возможным местом существования.

* * *

Благополучно прибыв в Москву, мы узнали, что мои родители и мама моего друга достали для нас путёвки на август в дом отдыха ТАССа под Звенигородом. Это было прекрасной новостью! Тем более что стало что-то проясняться насчёт работы моего отца в Институте военных дирижёров.

Через неделю мы снова уехали. Дом отдыха помещался, как и большинство подмосковных санаториев и домов отдыха, в бывшей помещичьей усадьбе. Она была раскинута на довольно большой территории. Теперь нашим соседом был инженер, вероятно, довольно крупный специалист. Звали его Моисей Веньяминович. Фамилию его я забыл, но он был ужасно похож в своих американских очках на Гарри Трумэна, президента США. Мы звали его между собой тоже «Гарри».

Моисей Веньяминович рассказал нам, что жил в Америке с 23-го по 27-й года в качестве инженера-стажёра. Мы тогда стали догадываться, что он был не простым «стажёром», а вероятно имел какие-то особые цели своего столь долгого пребывания в Америке. Потом он был послан в Англию и Италию, где тоже жил довольно подолгу. Побывал он и во Франции. Он был превосходно одет, а его американские очки обращали на себя внимание всех – на фоне обычных чёрных оправ советского производства его две пары очков сами казались иностранцами в Москве и особенно в Подмосковье.

Наш сосед рассказывал нам много о США, об организации производства на заводах Форда и сталелитейной промышленности – словом мы имели интересные лекции об экономике и жизни в США. Было странным, что он не боялся нам всё это рассказывать, было странным также и то, что его не арестовали, хотя мы знали слишком много случаев ареста людей, побывавших заграницей. Нет, ничего с нашим знакомым не произошло! Он был мил, жизнерадостен и общителен с нами.

Я продолжал заниматься ежедневно, по возможности в отсутствии моих соседей – с детства не любил, да и не мог продуктивно работать в чьём-либо присутствии.

Экскурсий тут под Звенигородом никаких не было. По вечерам собирались в «Гостиной» прилегавшей к столовой, где стояла радиола. Часто кто-нибудь включал короткие волны и вдруг раздавался голос диктора по-русски: «Штаб организации Объединённых Наций в Корее сообщает…» Мы с моим другом тихо вставали и уходили – совершенно ни к чему было слушать «Голос Америки» в присутствии посторонних. Может быть, это было излишним, но инстинкт самосохранения диктовал нам правила поведения при посторонних людях. Трусость? Едва ли. Впрочем, об этом могут судить лишь те, кто был в то неустойчивое и опасное время в нашем, хотя бы, возрасте. Конечно, эти передачи мы слушали иногда дома, но это всё же происходило не при публике.

Часто днём, а иногда и ночами из леса раздавались взрывы – на неразряженных минах подрывались отбившиеся от стада коровы. Нас предупредили, чтобы мы, гуляя по лесу, не уходили в сторону от дороги и не углублялись в лес ни в коем случае. Впрочем, углубляться в лес