История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

только теперь начал меня успокаивать, говоря, что скоро мы выйдем, я встречу папу и всё будет хорошо. Я и не волновался и чувствовал себя с Тосканини вполне спокойно. Мы пробыли с ним в комнате не меньше часа. Он наблюдал в окно за происходящим на улице. Потом он успокоился и стал тащить шкаф и стол на прежние их места и очень осторожно начал открывать двери. Выглянув в коридор, он удовлетворённо сказал мне «Бэнэ!», и мы вышли вдвоём, спустились в комнату к моему отцу, который уже давно знал, где я, и мы втроём отправились обедать в ближайший ресторан. А вечером, после первого акта «Аиды» Тосканини обнимался с концертмейстером и оба плакали, обнимая друг друга и разделяя радость от неслыханного успеха первого акта «Аиды»! Вот такой была наша жизнь в Милане» — закончил свой рассказ Владимир Николаевич.

Шеппер принёс с собой внушительную и тяжёлую сумку с граммофонными пластинками. Здесь были собраны шедевры с записями игры великих скрипачей и пианистов XX века – целый альбом Крейслера с записями его любимых пьес с оркестром, записанный в 1942 году, записи Хейфеца – «Ноктюрн» Шопена в переложении Сарасате, две части Концерта Венявского, «Аве Мария» Шуберта-Вильгельми, «Каприччиозо» Эльгара. Были здесь «Думка» Чайковского в исполнении Владимира Горовица и многое другое. Это был настоящий музыкальный пир, дополненный обедом, приготовленным мамой по такому дважды торжественному случаю.

Несмотря на то, что мой отец к нашей огромной радости снова начал работать, хотя и не в кинематографии, но всё вокруг казалось настолько неустойчивым и непредсказуемым, что мы были готовы к любому повороту событий – я лично не был уверен в том, что отец не будет снова уволен, теперь уже с новой работы – в следующем месяце, через два месяца, через полгода, или вообще завтра! Это было ночным кошмаром, преследовавшим меня даже днём!

Вероятно, что такое нервное напряжение и большая нагрузка от многочасовых ежедневных занятий на инструменте начинали сказываться, и проявились у меня в частых мигренях с частичным выпадением зрения и сильнейшими головными болями. Последствия каждой мигрени давали о себе знать даже день или два спустя – при каждом случайном кашле или просто резком повороте головы, казалось, что внутри моей головы что-то болезненно «болтается». Мне измерили давление крови и оказалось, что оно повышено для моего возраста – 160/90, иногда даже и 170/100.

Врачи в нашей поликлинике при Второй Градской больнице посоветовали пока не ходить в школу, а гулять и очень понемногу заниматься дома. Мне сделали все возможные в ту пору обследования. Почки, связанные часто с настоящей гипертонией, были исключены из причин повышенного давления, а врачи назвали это «юношеской гипертонией», которая со временем должна пройти. И они не ошиблись! Только в 1979 году, перед самым отъездом из Москвы в эмиграцию, мигрени снова стали давать о себе знать. Но они были ясным следствием гигантского нервного стресса. А тогда – осенью 1951-го – врачи районной поликлинники оказались правы.

* * *

Той же осенью 1951-го года «чистка» докатилась и до Госоркестра. Все члены оркестра должны были играть «на защиту своего места», так официально мотивировалась чистка кадров. Ряд людей старшего поколения, не имевших консерваторского диплома, были немедленно переведены на пенсию. Мой дядя тоже должен был играть конкурс. Он не выступал много лет на эстраде, и сольная программа была для него теперь делом довольно трудным. Сыграл он действительно не слишком удачно и вот теперь и над ним, простым оркестрантом, нависли действительно грозовые тучи. Естественно, что властям очень хотелось «разрядить национальный состав оркестров Москвы. Но сделать это было нелегко – люди еврейского происхождения составляли от 6о до 70 % численности оркестров. Но власти начинали с малого. Потому под ударом сразу оказались все. Был уволен на пенсию Анисим Александрович Берлин – знаменитый скрипач-концертмейстер многих симфонических оркестров и превосходный музыкант и педагог. Мой дядя оказался на пороге увольнения.

Директором Московской Филармонии, в которой состоял в штате Госоркестр, был, как уже говорилось, с 1951 года Василий Петрович Ширинский. Мой отец записался к нему на приём. Василий Петрович осведомился о рабочих делах отца и рад был услышать, что отец снова работает. Перейдя к делу, он спросил, есть ли диплом об окончании Консерватории у моего дяди? Узнав, что диплом есть, он сказал, что это меняет дело сразу в лучшую сторону. «Я дам ему возможность переиграть конкурс через… через ю месяцев. А пока я попрошу Сергея (брат Василия Петровича – Сергей Петрович Ширинский, профессор Консерватории и виолончелист Квартета им. Бетховена) позаниматься это время с вашим братом». Таким образом, по прошествии десяти месяцев мой дядя успешно сыграл конкурс и не только отстоял своё место, но и даже был передвинут вперёд на один пульт. Так Василий Петрович занял в истории моей семьи также место одного из наших спасателей.

* * *

В 1951 году дирекция Консерватории издала приказ, действовавший, правда, только один год. Приказ запрещал занятия в классах Консерватории с учениками ЦМШ или любыми другими студ800ентами неконсерваторцами. Я был не одинок среди тех учеников школы, которые занимались с профессорами Консерватории. Теперь мы должны были ходить на уроки к своим профессорам домой. Я начал ездить дважды в неделю на Петровско-Разумовскую аллею (позади стадиона «Динамо»), где жил Цыганов. Жил он там в крохотной двухкомнатной квартире со своей второй женой, ребёнком и родителями жены, которым принадлежала эта квартира. Отцом его жены был известный московский художник Василий Васильевич Крайнев. Комната, где жил Дмитрий Михайлович, была забита книгами от пола до потолка; книги были в коридоре, на полках, на антресолях – везде, где они могли найти себе место! Книги были страстью его жизни – второй после музыки. Место в его маленькой комнате рядом с кабинетным роялем было только для того, чтобы встать и не двигаться. Женившись второй раз в 1943 году, он получил свою отдельную квартиру только в 1952-м. Квартира была тоже двухкомнатной, но в доме-небоскрёбе на Котельнической набережной. Ходили слухи, что списки на получение квартир подписывал сам Сталин. Там получили квартиры известные деятели искусства, науки, литературы, кино. В этом же доме получила квартиру известная пианистка Мария Израильевна Гринберг, муж которой, польский поэт-коммунист Станислав-Рихард Штанде, эмигрировал в Советский Союз в поисках политического убежища в середине 30-х годов, но в 1937 был арестован и расстрелян. Большие чудеса иногда происходили в те годы!

* * *

Осенью 1951 года неожиданно было объявлено о приезде знаменитого итальянского дирижёра