История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Наверное, и правда, моей семье нужно было благодарить «партию» за то, что пока никого из нашей семьи не «взяли» и мы могли продолжать свою жизнь в Москве.

Несмотря на невозможность для меня выступать на эстраде Малого зала Консерватории, мы с Цыгановым и Курдюмовым интенсивно работали над 5-м Концертом Анри Вьетана и новыми частями Сонат и Партит для скрипки соло Баха. Успешное выступление весной 1952 года на переходном экзамене вселило в меня новые силы и укрепило мою уверенность в будущем.

После моего выступления в комнату позади сцены зала на 4-м этаже пришёл В.П.Бронин – тогда начинающий педагог ЦМШ и аспирант Ойстраха в Консерватории, а впоследствии воспитатель многих выдающихся скрипачей, в числе которых были Виктория Муллова, Мирослав Русин, будущий альтист Юрий Башмет. Бронин не скрывал впечатления, произведённого на него исполнением Концерта Вьетана, расспрашивал меня об «итальянском», по его мнению, инструменте, на котором я играл. Мы рассказали ему, что это была простая «Тирольская скрипка» немецкого мастера, которой с 20-х годов владел мой отец. В общем Бронин сказал мне и Курдюмову много приятных и ободряющих слов. Успешное выступление на весенних экзаменах всегда отражалось на эффективности работы в летний период.

Летом 1952 года мы снова смогли вернуться к традиционному для моей семьи образу жизни – снять в Подмосковье комнату с террасой на всё лето на Сходне. Нам нашёл эту вполне доступную дачу друг и коллега отца по Институту военных дирижёров Владимир Леонтьевич Дегтяренко. Сам он снимал дачу у своих близких друзей через дорогу от нашего дома. Так что на лето мы могли хотя бы немного отдохнуть от напряжения последних лет, купаться, гулять, а у меня была полная возможность заниматься хотя бы целыми днями – владельцем дачи был певец – солист хора Московского Радио Виктор Петрович Ингема. О его жене уже говорилось в главе 2-й (Большая Калужская дом 16), связанной с «добыванием и увеличением» жилой площади в Москве. Виктор Петрович любил музыку, он был обладателем редкой в Москве коллекции записей величайших итальянских певцов с самого начала эры звукозаписи (эту коллекцию я впоследствии слушал с упоением не один год). Я вскоре познакомился с их дочерью Таней, уже окончившей школу и готовящейся поступать в институт в то лето. Она стала моим добрым другом вплоть до своего замужества и даже после него. В 1955 году у неё родилась дочь, жизнь её была нелёгкой – круглый год она жила с маленьким ребёнком на своей сходненской даче из-за абсолютного отсутствия места для жилья в Москве. У неё ещё был младший брат, живший в их единственной комнате с родителями. Её муж такой жизни долго не выдержал и вскоре оставил её на произвол судьбы с маленьким ребёнком. Так что как раз та комната её дяди, полученная доносчиком, и была причиной многих будущих драм её жизни и главным поводом к разводу с первым мужем. Но пока было лето 1952 года – довольно тёплое, и мы наслаждались снова почти нормальной жизнью в Подмосковье.

Интересно, что мы абсолютно ничего не знали о гибели «мучеников 12 августа» – расстреле Еврейского антифашистского комитета 12 августа 1952 года.

Поистине вещими были слова Мандельштама: «Мы живём под собою не чуя страны…» (Узнали мы об этих стихах, за которые он заплатил своею жизнью, только в начале 1970-х годов, да и то из нелегално привезённых из Франции четырёх томов его собрания сочинений, а также из «Воспоминаний» Надежды Мандельштам, тоже привезённого «тамиздата».)

Иногда удавалось поиграть в футбол, но с выбором партнёров по игре приходилось быть осторожным. Среди подростков, живших круглый год на Сходне, царил в то лето исключительно агрессивный антисемитизм. Как-то моего отца навестил на Сходне коллега по Институту военных дирижёров Гавриил Юдин – брат знаменитой пианистки Марии Юдиной. По дороге на пляж Юдину пришлось услышать такой «комплимент» от подростков, шедших позади: «Глянь-ка, какая у жида лысина! Ну, прямо футбольный мяч!» Мы понимали, что такие нескрываемые настроения и практически разрешённое, если не сказать поощряемое властями поведение на улице, могло в любой момент вылиться в физическую расправу с кем угодно. Поэтому, живя на Сходне следовало не ходить в одиночку, не ездить на велосипеде далеко от дома по незнакомым улицам – словом принимать разумные меры предосторожности.

На другой, правой от станции стороне Сходни, находилась дача Давида Ойстраха. Там бывала раньше моя новая приятельница Таня Ингема – она вместе с другими молодыми людьми была знакома с Гариком Ойстрахом, игравшим иногда в теннис на местном корте. Но я не посмел навестить его сам, понимая, что в то лето Гарик готовился к Конкурсу имени Венявского в Познани. Став студентом Консерватории три года назад, он выиграл 1-ю премию на Международном фестивале в Будапеште летом 1949 года. Теперь у него впереди было одно из труднейших состязаний для молодых виртуозов.

Как-то я встретил Гарика в электричке по дороге в Москву. Он был, как и всегда, очень любезен, вежлив и мил – его природное обаяние располагало симпатии к нему детей и взрослых. Гарик рассказал, что готовится к конкурсу и занимается по многу часов в день, но старается всё же заниматься пока на даче, а с августа он собирался большей частью проводить время в Москве. Я расспросил его об экзаменах в Консерваторию, которые были введены только в 1949 году – в год окончания ЦМШ Гариком Ойстрахом, Марком Лубоцким и всеми их соучениками. До того, практически все учащиеся ЦМШ автоматически становились студентами после выпускных экзаменов в нашей школе.

С 1949 года все привилегии учащимся ЦМШ были отменены и всем нам следовало сдавать свои вступительные экзамены на общих основаниях – наравне с абитуриентами со всех концов Советского Союза. Это нововведение не пугало, но в школу шли зловещие слухи о преподавателе марксизма Трошине, «рубившим» самым бессовестным образом на экзамене по истории СССР абитуриентов с еврейским фамилиями. Всем нам через год следовало выучить практически наизусть два учебника по истории – за 9-й м 10-й классы. Что и говорить – задача была не из лёгких! И никакого другого пути не было! Все педагоги Консерватории знали об этих «художествах» Трошина, ставшего к 52-му году заведующим кафедрой марксизма в Консерватории.

Трошин успел к этому времени завалить на экзаменах в аспирантуру таких скрипачей, как Юлиан Ситковецкий и Леонид Коган. После победы Когана в Брюсселе Трошин вынужден был поставить