История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

в работе с большинством талантливых студентов и создавало из них непохожие друг на друга индивидуальности, в данном – первом и последнем случае – сыграло роковую роль. Лиля Бруштейн, даже оканчивая школу, не была во всеоружии необходимого прочного технического аппарата. Это была не её вина. Постоянное захваливание с детства, особое внимание профессора, репертуар для выступлений – всё было направлено на максимальный успех у публики и даже у музыкантов, видевших в каждом таком выступлении особую печать лиризма и превосходного скрипичного звука. В таком репертуаре совсем не бросалось в глаза то, что впоследствии стало причиной её будущих поражений на конкурсных состязаниях.

Лиля Бруштейн в результате всех проб и исканий стала концертмейстером оркестра драматического театра – МХАТа.

В 1999 году ДО меня дошло известие о смерти Лили Бруштейн. Мне было безмерно жаль её, начинавшую свою профессиональную жизнь с такими надеждами. Как жаль, что из-за ошибки её педагога– крупнейшего советского профессора – так неудачно сложилась карьера многообещающей скрипачки. Иногда ошибались и великие.

* * *

В десятом классе, как уже говорилось, все расселись по партам со друзьями, с которыми было наиболее тесное общение и общие интересы. Здесь хотелось бы упомянуть о моих ближайших друзьях-приятелях: Игоре Орвиде, с которым мы сидели за одной партой последние два года, Игоре Никоновиче и Мише Штейнберге, сидевших за одной партой также последние два-три года. Почти все молодые люди, впоследствии с совершенно разными судьбами, вовсе не остались близкими друзьями после окончания школы – в Консерватории наши интересы стали совершенно разными, студенческое время было очень дорого и нужно было посвящать основное время, как и в ЦМШ, многочасовым занятиям на своём инструменте.

Кажется единственным человеком, с которым сохранились тёплые и дружеские отношения практически у всех нас, были отношения с виолончелистом Мишей Хомицером. Он, как и Игорь Никонович – в будущем профессор кафедры фортепиано в Институте им. Гнесиных – приехал в Москву и поступил в ЦМШ в 1948-м году – сразу в шестой класс. В тот же год в школу поступила известная в будущем пианистка Наташа Юзбашева.

Это пополнение наших рядов было очень заметным – Миша Хомицер стал одним из самых ярких виолончелистов школы, сразу заявив о себе как о будущем талантливом солисте-исполнителе. С ним начал заниматься профессор Консерватории Святослав Николаевич Кнушевицкий. Пианист Игорь Никонович, несомненно, занял одно из ведущих мест во всей школе – будущее подтвердило его репутацию тонкого интеллектуала и, пожалуй, единственного наследника Софроницкого – лучшего исполнителя Скрябина в СССР – после ухода Софроницкого из жизни.

Всё шло своим чередом. Грозные события за порогом нашей школы, казалось бы, не имели отношения к жизни внутри неё. Но вот, уже и не мне одному пришлось столкнуться с неприятным фактом отстранения от открытых концертов в Малом зале Консерватории.

Осенью 1952-го года во время перемены в школе мой старший соученик Валентин Жук познакомил меня с только что поступившим в 10-й класс нашей школы молодым пианистом Эдуардом Миансаровым. Мы втроём зашли в класс А.С.Сумбатян, который в тот день пустовал и там Эдик Миансаров играл для нас целый час! Он играл Шопена, Листа, Чайковского, Брамса. Я со спокойной душой прогулял какой-то урок. Эдик рассказал, что он ученик педагога Шерешевского в специальной Минской Музыкальной школе, что с ним уже начал заниматься профессор Л.Н.Оборин. Играл он поразительно – он уже был концертным пианистом и законченным артистом. В конце он сыграл свою фантазию на две белорусские народные песни. Он не только их блестяще исполнил, но и продемонстрировал незаурядное композиторское мастерство. Он очень удачно использовал принципы рахманиновских переложений и обработок для фортепиано. Я был очень благодарен Валентину Жуку за такое знакомство с выдающимся пианистом. Это произошло зимой 1952-53 года, то есть их последнего года в ЦМШ, а в 1958, как известно, Эдуард Миансаров стал лауреатом 1-го Международного Конкурса им. Чайковского.

Лауреаты 1-го Конкурса им. Чайковского: Тоиоаки Мацуура, Вэн Клайбэрн, Эдуард Миансаров. Апрель 1958 г.

Лишенные давления? Обеспечить юо% явку на лыжи и баста! Никаких исключений!

В середине ноября начались еженедельные многочасовые поездки в Измайлово для подготовки этого пробега. Эти тренировки, несомненно, шли в ущерб нашим профессиональным занятиям – почти невозможно было после таких «радений» играть на скрипке или на рояле. Помню многих моих соучеников – несчастных, тащившихся по лыжне из последних сил, и буквально падавших в конце такого «спортивного» пробега. Не помню, как я дошёл до конца дистанции, помню только, что к вечеру на мне, что называется «лица не было». А на следующий день я заболел тяжёлой катаральной ангиной. Я никогда до того не болел ангинами, но теперь это заболевание стало посещать меня буквально каждые две-три недели. Не было времени обращать внимание на своё состояние, не было времени для посещения врача-специалиста. В итоге я свалился с ног в первых числах января, но, выйдя через десять дней, сдал всю сессию, и родители отправили меня с Мишей Хомицером в бывший Дом творчества кинематографистов «Болшево», перешедший теперь на несколько лет почему-то в ведение Министерства культуры.

Мой друг продолжал заниматься там на «немой виолончели» – то есть на деревянном приспособлении, состоявшем только из грифа и струн. Это давало главным образом возможность тренировки пальцев левой руки, так как ни о каком действительном звуке без дек не могло быть и речи. И всё же Миша упорно занимался. Яже безучастно лежал. Только иногда меня оживляла игра на бильярде. Так я познакомился с профессором Яковом Владимировичем Флиэром. Собственно я знал его, как пианиста давно. С 1950 года с моим другом Николкой, который был членом детского клуба Домаучёных, часто посещали там выступления Флиэра. Он был нашим любимцем. Яков Владимирович был отчаянным бильярдистом, а я впервые принял участие в азартной игре на деньги.

Время шло быстро, пролетели первые две четверти учебного года. А атмосфера продолжала сгущаться. Мне, с моим рационалистическим подходом к объяснению жизненных явлений и прежде всего политических событий, прямо касавшихся нас всех требовалось какое-то более не менее разумное объяснение политике антисемитизма. (Наивность молодого «рационалистического» ума! Разве можно «объяснить» существование антисемитизма, имевшего историю со времён древней Греции и Рима? Хотя – как на это посмотреть. Разве он не является в любом виде достаточно мощным политическим орудием? Ведь «евреем», как показала практика нацизма, можно всегда объявить любого члена общества!)

Мне казалось, как и большинству законопослушных и преданных своей стране людей, хотя ещё и с небольшим жизненным