История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

в будущем доктор наук, известный учёный и профессор. Он был большим любителем музыки и всегда посещал мои выступления до самого своего отъезда во Фрунзе в конце 50-х, где он занял важную позицию в научном мире. Недавно я разыскал его – он до сих пор преподаёт в Новосибирске, а его сын Артур Секисов также пошёл по стопам отца и стал известным учёным.)

У нас сохранилось большинство учителей за последние три года, но к нашей большой удаче учителем литературы стал Дмитрий Иванович Сухопрудский, научивший нас за один год полюбить красоту и стиль слова, научивший за этот единственный год многих из нас нестандартно, но в то же время ясно, излагать свои мысли на бумаге. Все предыдущие годы мы мучились с нашей довольно молодой и совершенно бездарной учительницей, не умевшей ни преподать, ни самой понять действительную красоту литературы – языка прозы и поэзии. В этом смысле нам повезло, хотя бы и напоследок.

Некоторые из окончивших ЦМШ в более ранние годы, были обязаны Сухопрудскому даже своей будущей профессией. Так пианистка Фарида Фахми, старше нас на два класса, стала музыкальной журналисткой и работала в этом качестве практически всю свою профессиональную жизнь на Московском Радио. Уверен, что и Лиане Гениной, будущему зам. главного редактора журнала «Советская музыка», Д.И.Сухопрудский принес также большую пользу.

Учителем Дмитрий Иванович был выдающимся. Он сам нам читал на каждом уроке тексты Григоровича, Горького, Фадеева. Леонида Андреева он в то время читать не имел права – исключены были и все неугодные по определению партии – Ахматова, Зощенко. Но то, что было разрешено, он преподавал блестяще.

Первым произведением, которое он с нами начал изучать, был «Разгром» Фадеева. Я был совершенно поражён, как такое совершенно антисоветское произведение было не запрещено. Да ещё и с комиссаром – евреем во главе отряда! Я не мог понять совершенной непоследовательности и непредсказуемости тех мерок цензуры, которые тогда применялись к литературе. Конечно, чувствовался огромный талант Фадеева, но вся история отряда производила удивительно гнетущее впечатление и никак в моём представлении не вязалась со «сверкающими вершинами» литературы социалистического реализма. Ну, «Мать» Горького – это было понятно. Может быть, и неталантливое сочинение талантливейшего романиста, но причины ясны. Но «Разгром»? Кстати, читали мы его по очереди, так как было похоже, что он не издавался с конца 20-х годов. Это было ещё одной причиной, убеждавшей меня в том, что произведение это нежелательно для широкого чтения. И всё же оно входило в школьную программу.

В последние месяцы сталинского правления неожиданно на Московском радио была записана пьеса Маяковского «Баня», звучавшая в той атмосфере тоже совершенно антисоветски. Транслировалась она не менее двух раз в неделю. Мне она доставляла огромное удовольствие, но даже цитировать вслух некоторые места пьесы Маяковского в то страшное время, казалось абсолютно невозможным и опасным. Вероятно, у властей были на этот счёт точные приказы сверху, возможно, что и самого Сталина – только теперь, с полувекового расстояния, стало виднее, что такая пьеса готовила слушателей к неизбежной новой чистке партийных кадров – под видом чистки «бюрократов» и перерожденцев. Идея «вычистки» целого слоя партии при слушании пьесы казалась совершенно логичной.

* * *

Итак, самым большим удовольствием в последний год школы стали уроки литературы. Весной нам предстояло писать сочинение на одну из заданных тем – как правило одной из трёх – советская литература в разные периоды истории, творчество какого-то одного писателя, или какая-то более общая тема. Этим сочинениям, как мы узнали ещё задолго до выпускных экзаменов, придавалось огромное значение, и после их написания и сдачи, они исследовались буквально «под микроскопом» – то ли в поисках крамолы, то ли в поисках зёрен, по которым можно было, при надобности, данное сочинение завалить на «тройку», но действительно результаты и оценки этих сочиненияй на аттестат зрелости становились известными в самые последние дни сдачи всех экзаменов. Помню, что мне сообщили перед самым концом экзаменов в мае о том, что я удостоен 4-х баллов за своё сочинение по теме о Маяковском за две ошибки – одну в переносе слова и одну неправильно поставленную запятую! Как видно исследователи работали очень кропотливо, чтобы таким образом «поощрить» меня. Я, правда, совершенно не интересовался, в отличие от немногих соучеников, соисканием медали – меня в целом, кроме литературы, вообще общеобразовательные предметы мало интересовали, кроме, пожалуй истории. Но её мы учили по утверждённым книгам, тексты которых часто менялись в течении учебного года – события развивались быстро – кто был ничем, становился всем и наоборот…

В последнем классе мы расселись по своим партам со своими друзьями в целях наиболее близкого общения – потихоньку, даже и во время уроков. На первой парте восседали, как правило, отличники, в основном девочки. Но один мальчик тоже сидел на первой парте. Это был Лёня Шварц. Его отец был начальником Главного Управления лесной промышленности. Он был любимцем Косыгина, достаточно важного лица в правительстве Сталина. Правда, в эти годы даже Косыгину пришлось своего протеже перевести на значительно менее ответственную должность в связи с общей антиеврейской чисткой. Но всё же его не уволили, как это бывало со многими более и менее ответственными работниками советского управленческого аппарата.

С Лёней Шварцем делила парту Лиля Бруштейн, дочь учёного и любимица профессора А.И.Ямпольского. Она считалась одной из «звёзд» школы.

Будущее показало, что Абрам Ильич Ямпольский допустил единственную ошибку за все годы своей уникальной педагогической деятельности. Одну единственную педагогическую ошибку сделал он в работе со своей, быть может, самой любимой ученицей.

Дело в том, что метод Ямпольского заключался в развитии самого сильного качества юного скрипача с начала занятий с ним – будь то звука, виртуозного начала, особой внутренней углублённости исполнения иным студентом, или тяготение к более камерному исполнению – все эти разные качества Ямпольский успешно развивал в своих учениках, помогая им находить своё будущее профессиональное место на концертной эстраде, в квартете, оркестре или в педагогической деятельности.

В своих занятиях с Лилей Бруштейн он, как видно из её дальнейшей истории, скорее всего, был настолько очарован её звуком, «тоном», что и задавал ей такой репертуар, который бы выявлял её звуковые возможности самым лучшим образом. Беда была в том, что Лиля от природы не обладала необходимой цепкостью и прочностью пальцев левой руки, как и природной лёгкостью и беглостью их – качеств, абсолютно необходимых для любых попыток утвердиться в будущем на концертной эстраде.

Иными словами то, что делало метод Ямпольского столь впечатляющим