История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Вовси заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса.

Другие участники террористической группы (Виноградов В. Н., Коган М. Б., Егоров П. И.) оказались давнишними агентами английской разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время.

«Так вот оно что! – восклицал я про себя. «Вот оно что… Да! Но… но что же это получается? Выходит, что врачи могли делать что угодно прямо под носом у МГБ столько лет? И никто ничего не заметил? Ведь с 1945 года – времени смерти Щербакова – прошло восемь лет, и только теперь причина его смерти стала ясной? Здесь что-то гораздо сложнее, что-то не то…» Мой ум не мог успокоиться – ведь если только этим объяснялась политика антисемитизма, то при чём здесь все мы? Нельзя же возлагать на всех нас коллективную ответственность? Теперь я думаю с усмешкой – а почему же нельзя? И Гитлер и Муссолини с успехом это делали, так почему же нельзя?

Не так давно я задал вопрос нескольким своим друзьям-соученикам о том, поверили ли они тогда сообщению ТАСС? Большинство ответило, что не поверило – каждый выдвигал своё объяснение, но все говорили, что были хорошо знакомы или были пациентами одного из арестованных профессоров, и потому они не могли поверить тому сообщению.

Помню, что своими мыслями я поделился с мамой. Я спросил её, может ли быть, что в течении столь многих лет никто ничего не замечал, что после смерти Щербакова прошло восемь лет, словом, я спросил, что она думает обо всём этом? Её ответ меня удивил: «Ну, знаешь, всё это уже было! В 30-е годы говорили то же, что такие знаменитые профессора – Левин, Плетнёв, Казаков отравили даже Горького. Не знаю… Может быть их заставили?» Но вопроса «Кто их заставил?» – я не задал. Я начал что-то подозревать.

Помню, как в конце февраля мы шли с отцом по Малому Кисловскому переулку, ведущему к Консерватории. Каждое парадное каждого дома было «украшено» надписями мелом, сделанными уверенной рукой: «Бей жидов!», «Евреи – враги России!», «Все евреи – убийцы!», «Жидов – уничтожить!» и всё остальное в таком же духе.

Тогда мы знали очень мало, почти ничего, о 10-м ноября 1938 года в Германии – «Кристалнахт» – но эти надписи несомненно предшествовали чему-то главному. Их накал и огромное количество по всей Москве говорили о том, что всё это не детская самодеятельность, а настоящий план. Мы стояли у дверей депортации. В этом у нас тогда никаких сомнений не было.

В эти же дни произошло несколько трагикомическое происшествие в школе. Наша «классная дама» – классная руководительница Мея Николаевна Амирагова, преподававшая немецкий язык, в конце урока была поставлена в положение, из которого она бы не нашла выхода, если бы не прозвучал спасительный звонок на перемену!

Мея, или правильно – Саломея Николаевна Агамирова, была родственницей моего друга Толи Агамирова, но после ареста его отца в 1938-м году поменяла в своей фамилии буквы местами и стала Амирагова. Неожиданно в конце урока наш соученик Лёня Шварц вдруг сказал Мее: «Нужно сделать собрание для обсуждения дела врачей!». Мея Николаевна онемела. Она не могла ничего сказать. Но тут раздался звонок на перемену!

Не думаю, чтобы подобное могло придти ему в голову «с подачи из дома». Его отец был сам в слишком неустойчивом положении – были вещи и люди посильнее Косыгина. Скорее всего, он несколько переусердствовал, чтобы показать свою личную сверхлояльность. Быть может, также из ложного чувства инстинкта самосохранения: «Посмотрите, ведь я – хороший! Совсем не такой, как эти преступники». Сразу после звонка, я первым встал из-за парты и подошёл к Лёне. Мы вышли в коридор. Я видел, что некоторые наши соученики обратили на это внимание. Я сказал ему: «Куда ты лезешь? Хочешь выслужиться? Всё равно тебе это не поможет! Если что-нибудь случится, то со всеми, и с тобой тоже! Так и знай – тебе это не поможет!» Я был в ярости и не счёл нужным это скрывать. Он же не казался испуганным, он был уверен в себе и убеждён, что поступил правильно и потому мне вообще ничего не ответил.

Все наши соученики казались испуганными. Как раз русские, или во всяком случае, неевреи. Кажется, они поняли лучше, чем Лёня, что никому ничего не нужно делать – ни за, ни против. В таких случаях собиралась вся школа. А тут Мея Николаевна была поставлена в совершенно дурацкое и опасное положение – сказать Лёне – «Нам скажут, когда будет собрание» – значило не отреагировать на «здоровое начинание». Самой поддержать Шварца – можно влипнуть в крайне неприятную ситуацию – официально ведь никаких распоряжений не было, всё это было большой политикой. Уже совершеннолетний и рослый Шварц мог этим предложением доставить неприятность и ей, и даже школе. Слава звонку, спасшему положение и репутацию Меи Николаевны!

Не знаю, говорила ли она с родителями Шварца, но его желание быть заметным и участвовать в подобных начинаниях было свойственно ему всегда. Иногда я с ним вступал в дискуссии, напоминая ему о том давнем инциденте. Лёня же всегда демонстрировал свою сверхлояльность, всегда завязывал личные отношения с руководством, где бы он впоследствии ни работал, одним словом оставался верен себе.

(Понимаю, что сегодня меня могут упрекнуть в бестактности – уже нет в живых ни Меи Николаевны, ни Лёни Шварца. Многие придерживаются мнения, что нельзя вообще, в принципе, ничего дурного писать об ушедших в мир иной. В советской мемуаристике, в биографиях знаменитостей всё было выверено с аптекарской точностью, чтобы никак не нарушить общепринятые каноны. Но мы находимся уже во втором десятилетии XXI века. Сегодня и в России можно писать всё, что соответствует объективным историческим реалиям. А потому, по зрелому размышлению, видится сегодня так: все мы смертны, но чтобы передать дух нашей эпохи – хотя бы тем, кого это может интересовать – едва ли нужно подвергать свои воспоминания корректировке лишь ради литературных штампов и некогда принятой лицемерной «морали».)

* * *

Как-то, ещё в декабре 52-го года, отец пришёл после своей работы в Институте военных дирижёров совершенно убитым: он сказал маме, что один из преподавателей института – один из немногих военных-евреев – рассказал ему, что может случиться худшее и всех нас выселят из Москвы – «вероятно очень далеко…»

«Что нам делать?» – спросил он маму в отчаянии. «Фиктивно развестись? Взять тебе свою фамилию