История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Снова подуло леденящим дыханием последних месяцев. Да и что могло в сущности измениться? Никаких практических шагов по искоренению страха власти не предпринимали, как видно за ненадобностью. Интересно перенестись на много лет вперёд – в 1974-й год. После смерти генерала Франко в Испании осталось 672 политических заключённых. После смерти Сталина, по многим источникам – в ГУЛАГе находилось 12 миллионов заключённых! Конечно масштаб стран разный, но и «созидательная деятельность» вождей тоже была очень разной.

Приближался самый ответственный момент – наши экзамены по специальности, от которых, как нам тогда казалось, будет во многом зависеть удача при поступлении в Консерваторию. Моя программа, о которой уже говорилось, по тем временам была вполне достойной даже для окончания Консерватории. В любом случае суждение об игре любого конкурсанта, жюри в школе или в Консерватории основывало на качестве исполнения в данный момент — технической законченности, культуры звукоизвлечения, серьёзной интерпретации представленных сочинений, стилистического разнообразия исполнения каждой пьесы и, наконец, артистической передачи исполнения слушателям.

Всё-таки что-то стало меняться. В начале апреля, без всяких проблем я снова выступил в концерте учеников ЦМШ на эстраде Малого зала Консерватории. Это было моим первым выступлением на этой эстраде с весны 1951-го года, после чего меня и некоторых моих соучеников больше не допускали к выступлениям в «афишных» концертах учащихся ЦМШ в Малом зале. На этот раз я сыграл представленные для выпускного экзамена 4 части из Партиты Баха для скрипки соло.

Естественно, что каждый из нас сильно нервничал перед выпускным экзаменом.

Мы получили расписание – дату и время своего выступления. Экзамены всех струнников проходили в зале школы. Экзамены пианистов – по недавно установившейся традиции – в Малом зале Консерватории. Настал день, когда каждый из нас вынес на обсуждение жюри свою работу за все ю лет пребывания в школе.

Когда я вышел на эстраду зала, то не столько волновался, сколько был озабочен тем, чтобы не утерять свежести и энтузиазма своего выступления, рассматривая его в целом, как концертное отделение. И хотя я увидел в жюри, как и прежде брюзгливое лицо методиста К.Родионова, не слишком дружелюбного ко мне, я уверенно сыграл программу, зная, что в комиссии есть люди, которые объективно оценят мою игру. Что собственно и произошло. Как и раньше я был удостоен самых высоких похвал В.Бронина. К сожалению ни Цыганова, ни Ямпольского в комиссии не было. Цыганов, как всегда уехал с квартетом им. Бетховена в Ленинград, а Абрам Ильич, по-видимому, поручил представлять себя Ю.И.Янкелевичу. Родионов, как и раньше высказал ряд отрицательных суждений о моей игре. И только о моей. Хотя это не сыграло никакой роли, я серьёзно забеспокоился. Но Цыганов вселил в меня уверенность, сказав, что всё это не будет иметь никакого значения при поступлении в Консерваторию: «Никто в Консерватории никого не знает и каждый поступающий – для жюри – новый человек. И каждый должен доказать именно там, чего он стоит. Так что не думай об этом и не утруждай свою голову этой ерундой. Думай о музыке и старайся хорошо выспаться перед прослушиванием в Консерваторию».

* * *

Экзамены на аттестат зрелости начались сразу после окончания выпускных экзаменов по специальности, которые заняли почти две недели. Теперь нужно было на две недели бросить скрипку и заниматься подготовкой к каждому экзамену, чтобы прилично всё сдать. Для меня не была проблемой литература, но математика всегда была камнем преткновения. Стала проблемой и история СССР. Но я никак не мог предположить, что «сюрприз» поджидает меня в совершенно неожиданном месте.

Сочинение мы писали положенное количество часов, и если не успевали переписать на чистовик, то принимался в качестве официального документа и черновик. Все сочинения, как нам сказали, проверялись в городском отделе образования. Я сделал, как уже говорилось, две ошибки – один перенос и одну запятую. За что получил свои четыре балла. Не имею представления о других сочинениях, но надо сказать, что за такие незначительные ошибки всё же четвёрка была не слишком великодушным даром. Сдав устный экзамен по русскому языку, я раскрыл свою ведомость и… увидел тройку! Тут я понял, что мне нечего терять, но я никак не ожидал такого коварства от своего учителя Дмитрия Ивановича Сухопрудского. Когда он вышел из класса я ему сказал, что ведомость я не приму, а отошлю её в отдел народного образования для апелляции. Он был очень зол – не знаю на кого – на меня или на представительницу этого самого отдела, сидевшую на всех наших экзаменах. Я сказал своему учителю: «Дмитрий Иванович! Побойтесь Бога! Уж кто-кто, а вы-то знаете, каково моё знание русского и оценки за все годы, да и у вас тоже. Это для меня совершенно неприемлемо!» «Ты всё равно получишь четыре – выводится средняя оценка». «Нет, не всё равно! – горячо возразил я. «Мне не всё равно! И вы знаете о том, на какие баллы я знаю русский!» Он молча взял ведомость и вошёл с ней в класс. Потом вышел и также молча вернул мне её. Там стояла исправленная тройка – четыре с минусом!

Больше Сухопрудский со мной не разговаривал и при немногих встречах старался не здороваться. Не знаю, чья это была инициатива – «мадам народное образование» или самого Дмитрия Ивановича, но я всё же настоял на своём. А вообще это был обидный эпилог – Сухопрудский лично мне дал очень многое для понимания литературы, тонкостей языка, композиции сочинений, психологической глубины, естественности письма и многого другого. И вот – такой обидный финал! Через два года я рассказал об этом нашему учителю математики Самуилу Ефремовичу Каменковичу, встреченному мной в подмосковном Кратове.

«Чему ты удивляешься?» – сказал он. «Я давно знаю, что для Сухопрудского главное – общественное мнение Трубного рынка!» Если он имел в виду поддержку Сухопрудским государственной политики антисемитизма, то он был не прав. То, что произошло со мной, скорее всего говорило о желании «мадам гороно» поставить меня на «место». Это, вероятнее всего и разозлило Сухопрудского, так как в моих глазах виновником казался в тот момент он.

(Всё это ушло в далёкое прошлое, а сегодня я вспоминаю Д.И.Сухопрудского всё равно с большой благодарностью.)

Эпопея была закончена, все экзамены сданы, а последний звонок прозвучал ещё в апреле. Мы окончили школу! Мы не ходили на Красную площадь, как все выпускники московских школ. Мы не бродили ночь по городу, как гуляющие весенние коты,