История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

мы просто здорово выпили в узком кругу дома у нашей соученицы Юлии Дризиной. Мы вступили сразу из детства в молодость! Как было приятно чувствовать себя свободными от школы! Десять лет, трудных и тяжёлых, были позади! Будущее было неизвестным, но мы себя уверяли, что все поступим в Консерваторию, и всё будет замечательно. Слишком большие трудности были позади, а о новых пока не хотелось думать. Та весна была совершенно особой, потому что была действительной оттепелью.

* * *

Оттепель всё же была очень капризной и изменчивой. В конце апреля мой отец получил уведомление, как и все его штатские коллеги – преподаватели Института военных дирижёров – о том, что по окончании учебного года, в середине мая все они увольняются из штата преподавателей по приказу Министерства обороны о сокращении штатов Института. Снова возник кошмар безработицы, которую мы пережили в течение 11 месяцев – с октября 1950 года по сентябрь 1951-го – после увольнения отца с работы дирижёра оркестра Кинематографии. Периодически он писал письма с просьбой о пересмотре дела заместителям председателя Комитетеа по кинематографии Переславцеву и Рязанову. Каждый раз Переславцев, бывший кинооператор, работавший в прошлом даже с Эйзенштейном, налагал свои резолюции с отказом от пересмотра с видимым удовольствием. Другой заместитель – первый заместитель Большакова Рязанов – слыл приличным человеком. Отец написал ему новое письмо с просьбой о восстановлении на работе ещё в середине апреля.

И снова произошло чудесное совпадение – в начале мая, через несколько дней после уведомления об увольнении из Института, отцу позвонила секретарь Рязанова и сказала следующее: «Василий Фёдорович просит вас прийти к нему на приём в следующий вторник в два часа дня». Новость была совершенно ошеломляющей! Но ещё больше ошеломил приём, оказанный Рязановым моему отцу, который, как и полагалось члену партии, был готов каяться в несовершённых им грехах. Рязанов не дал ему даже начать свою речь. Он сказал следующее: «Давид Семёнович! Вы прекрасный работник. Мы это знаем. Забудьте обо всём, что тогда произошло! Вы должны вернуться на работу с гордо поднятой головой! Вы ни в чём не были виноваты! Было такое время… Я желаю вам успехов в вашей работе». Рязанов осведомился у отца, удобно ли ему начинать работу с 1-го июня? В чём получил немедленный ответ, что, конечно, вполне удобно. Мы не могли поверить в это чудо! «Вы должны вернуться на работу с гордо поднятой головой!» Вот это-то и было самым невероятным!

Теперь уже можно было поверить в то, что это действительная оттепель! Это известие было для моей семьи самым замечательным подарком, а для меня дополнительным стимулом в подготовке к новым, трудным испытаниям – поступлению в Консерваторию. В начале июня родители как-то сумели (денег на это почти не было) подарить мне гоночный велосипед – подарок к окончанию школы. Теперь я на своем «транспорте» объезжал в разных концах Москвы своих друзей и знакомых. Можно было ненадолго отвлечься от предстоящих новых испытаний. Велосипед стал символом нашего возвращения к нормальной жизни. В мои исполнившееся 18 лет жизнь и будущее казались прекрасными!

Часть III

Глава 1

Бои на подступах к консерватории

Долго кататься на новом велосипеде, объезжая друзей и знакомых, однако, не пришлось. Недели через полторы после окончания школы нужно было подавать документы для поступления в Консерваторию. Это оказалось делом хлопотным и непростым. Нужны были многочисленные «справки», нужно было явиться для прохождения медицинского освидетельствования и рентгена в один из корпусов Университета на Моховой. Одним словом, оказалось, что простая подача документов сопряжена с большим количеством трудностей, о которых никто не имел понятия. Но самая важная преграда открылась совершенно неожиданно и её следовало преодолеть в короткий срок.

Как-то, во время одной из репетиций с Цыгановым в Консерватории, он, сидя на диване рядом с моим отцом спросил: состою ли я членом Комсомола? Отец сказал, что нет, не состою. Тут Цыганов возбуждённо сказал: «Ты с ума сошёл! Тебя же не примут в Консерваторию! Сейчас же отправляйся в ЦМШ и выясни там, когда и кому ты должен подать заявление о приёме в Комсомол. Сейчас же! На сегодня всё! Иди скорее!»

Дело было в том, что я не вступил в Комсомол не по каким-то, немыслимым тогда идейным соображениям, а просто по стечению обстоятельств. Наш класс начали принимать в Комсомол осенью 1951 года. Я тогда сидел дома по поводу своей «юношеской гипертонии» и в тот общий набор не попал. Потом мне никто не напоминал об этом, всё это вроде бы забылось, если бы не столь тревожный вопрос Дмитрия Михайловича. Он и вправду был так взволнован, что только тут я понял, что дело обретает серьёзный оборот, и надо действовать как можно скорее.

Весь приём в Комсомол носил совершенно формальный характер: уже через неделю Райком «утвердил» мою кандидатуру. Никто из членов строгой комиссии, состоявшей из весьма перезрелых «комсомольцев», даже не взглянул на меня и не задал вопроса – отчего это я так запозднился со своим «приходом в ряды»?

Это мне совершенно ясно дало понять, что никто серьёзно там не воспринимал ни меня, ни моё присутствие или отсутствие в этой организации. Тем не менее дело было сделано и теперь в анкете для поступления я честно написал: член ВЛКСМ.

Другую проблему разрешить было много труднее: у меня катастрофически не хватало знаний по гармонии и умения играть на рояле «гармонические задачи» с модуляциями в разные тональности. Увы, в последние годы у нас были исключительно слабые преподаватели. Они часто менялись, но и те, что остались преподавать этот предмет просто не умели. Несколько недель пробыл в школе превосходный педагог Блюм, – из «Мерзляковского училища». Но вскоре его сократили (возможно, что из-за его фамилии) и мы остались совершенно без профессиональной помощи. Люди, преподавашие этот предмет, были исключительно милыми и интеллигентными, но это ничего не прибавляло к их неумению преподавать гармонию.

Мой отец хорошо знал одного из ведущих профессоров Консерватории по гармонии – Семёна Емельяновича Максимова, который рекомендовал для меня в качестве платного репетитора своего бывшего ассистента на «национальном отделении» Консерватории. Так как это отделение было недавно упразднено, то вместе с ним был упразднён и его ассистент. Это был скромный еврей лет сорока с небольшим, безработный, очень милый и весьма сведущий в экзаменационных делах. Он отлично подготовил меня к экзамену по гармонии и научил за короткое время всем премудростям игры на рояле гармонических