История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Лет через пять, после хрущёвской амнистии миллионов политзаключённых в ГУЛАГе, Маргарита Андреевна Боздыханова покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры на Бережковской набережной. В музыкальной среде ходили какие-то неясные слухи о ней, и, кто знает, может быть между этими двумя событиями была какая-то связь…

* * *

Начались студенческие будни. Учиться в Консерватории, в принципе оказалось гораздо легче, чем в школе. Общие лекции для всего курса были только по «основам марксизма-ленинизма», что заключалось в изучении «Краткого курса истории ВКП/б/». Мы тщательно делали конспекты, старательно учились по всем предметам, боясь, что так трудно давшееся поступление может кончиться исключением из-за какого-нибудь второстепенного предмета. Однако во время лекций Багировой гул в аудитории 21-го класса стоял такой, как в ресторане в самые оживлённые часы: Шнитке и Крылатов, два друга, сидевшие рядом, всегда увлечённо разговаривали между собой, певицы, бывшие уже солидными дамами по сравнению с нами, разговаривали о своих делах, мы, понятно, тоже: о новых записях, которые удалось прослушать в нашем консерваторском «кабинете звукозаписи», о своих личных делах. Багирова читала громко, и что-то всё-таки доходило до сознания её слушателей, хотя она тщательно следовала тексту книги.

Трошина в коридоре я старался не замечать, и уж, конечно, никогда с ним не здоровался, даже когда я один шёл навстречу ему по коридору. Впрочем, в конце первого учебного года его перевели в 1-й Медицинский институт, где ему было самое место после изгнания оттуда «врачей-убийц в белых халатах» в 1952-м году. Большинство реабилитированных врачей, насколько это было известно, не были восстановлены на своей работе в институте.

Неожиданно стали возникать никогда раньше не имевшие места проблемы отношений с Цыгановым. Конечно, теперь я был не один ученик из ЦМШ – к нему в класс поступило сразу пять новых студентов. Но что-то всё же изменилось после поступления в Консерваторию. Когда издали приказ со списком зачисленных в Консерваторию, он, почему-то, сказал мне, что сейчас же пойдёт со мной в учебную часть, чтобы я там в его присутствии написал заявление о зачислении в его класс. Это мне показалось немного странным – неужели он мне не доверял? Ведь именно для того, чтобы поступить в Консерваторию и заниматься в его классе – он работал со мной три года самым интенсивным образом.

Теперь же, когда я стал его студентом в Консерватории, мне стало казаться, что он несколько потерял интерес к работе со мной. Кроме того, он настаивал на прохождении множества чисто виртуозных пьес, в частности нескольких Каприсов Паганини. Он также высказал своё пожелание, чтобы именно с Каприсами я выступил на его классном вечере в Малом зале – первый раз, в качестве его студента. Я отказался играть Каприсы. Впервые за эти годы он страшно разволновался и даже повысил голос: «Ты не будешь со мной так разговаривать!» – произнёс он. Я постарался спокойно объяснить ему, что творчески эта задача для меня совершенно неинтересна, и что если речь идёт только о двух пьесах, то я бы предпочёл выступить с пьесой «Аве Мария» Шуберта-Вильгельми и Сонатой-Балладой № 3 Изаи. Неожиданно он быстро успокоился и согласился.

Вспышка эта не была случайной. Рано или поздно это должно было произойти. Все молодые скрипачи, имевшие хоть какие-либо сольные амбиции, как правило, сами старались выбирать свой репертуар, понятно, принимая во внимание мнение педагога. Вообще говоря, Цыганов любил студентов, имевших собственное мнение. Такой была и Люс Вульфман. Просто, как женщина она действовала несколько мягче, но добивалась всегда того же, чего и я.

* * *

За первые два года занятий с Цыгановым в ЦМШ я получил от него самое ценное и лучшее – отличную школу. Дальше уже была область интерпретации, стиля, доведения исполнения основополагающего репертуара до высших точек возможностей исполнителя, развития индивидуальности и привидения всего этого в незримый, но объективно существующий баланс. В этом смысле дальнейшая работа с ним носила характер, так сказать, эпизодический. Он мог заниматься всем этим нисколько не хуже, чем А.И.Ямпольский, но… только тогда, когда он этого хотел! Несмотря на кажущуюся организованность, пунктуальность (но не во времени – часто он терял чувство времени, и происходили сбои расписания) он был человеком настроения.

Став его студентом в Консерватории, я осознал, что он хотел бы видеть меня в русле чисто виртуозно-романтического репертуара, то есть делать главный упор в дальнейшей работе на сочинения Паганини, Эрнста, Венявского, Вьетана. Он и сам в душе, несмотря на его широкий репертуар, был артистом виртуозно-романтического направления. Во всяком случае, как солист.

Понимая всю неоспоримую ценность этой части скрипичной литературы, меня тянуло к более глубокому изучению Моцарта, Баха, Бетховена, Брамса. К чести Цыганова он никогда не говорил «нет» в выборе репертуара своими студентами. Так я начал упорно работать над Концертами Бетховена и Брамса. Хотя результаты этой работы и убедили Цыганова в правоте моих устремлений, но в душе, скорее всего, у него остался след недовольства моей самостоятельностью, принимаемой им за обыкновенное упрямство. В таком смысле, вероятно, ему было легче воспринять независимость суждений своего ученика.

* * *

Где-то в октябре-ноябре состоялся первый, как уже говорилось, вечер класса Цыганова в Малом зале. Все мы готовились к этому концерту с большой ответственностью, все мы начинали конкурировать как между собой, так и со студентами других классов.

Я помню это своё выступление с двумя пьесами, как вполне удачное в плане как чисто скрипичном, так и в музыкальноартистическом. Дело в том, что ещё весной 1953 года Рафаил Соболевский, замечательно талантливый скрипач, начавший заниматься в классе Цыганова после смерти своего профессора Л.М.Цейтлина в 1952-м году, часто исполнял Сонату-Балладу Изаи, которую он готовил для прослушивания к отбору на конкурс им. Жака Тибо и Маргариты Лонг в Париже весной 1953 года.

С осени 1952 года я частенько бывал у Соболевского дома, так как мы жили недалеко друг от друга. Иногда он по моей просьбе играл эту Сонату, а также части Сонат и Партит Баха для скрипки соло. Играл он в те годы совершенно бесподобно! Его тонкий вкус, изумительной красоты звук, блестящая виртуозность и законченность всех компонентов скрипичной техники производили большое впечатление, особенно на таком близком расстоянии. Рафик Соболевский был вторым после Гарика Ойстраха, кто необычайно благотворно воздействовал на меня. Именно поэтому общий исполнительский план Соболевского был мне близок и значительно обогатил мои возможности в звуковой палитре тембральных эффектов, заложенных в этом замечательном сочинении Эженя Изаи.

Незабываемым было также исполнение Соболевским и других пьес, вошедших